Но летом 1972 года она вдруг решила, что никуда не едет. Не может оставить единственного родственника, больного брата Женю. Мы подали документы без нее.
Прошло чуть больше двух месяцев, и в ноябре мы получили разрешение. На сборы нам было отпущено десять дней. В состоянии полного смятения, отчаяния, осуществленных надежд и страха перед полной неизвестностью (тем, кто прошел через это, объяснять не надо, а другие все равно не поймут), мы бросились к Надежде Яковлевне. Сообщить новость.
— Еду с вами — заявила она.
Началось безумие. Н. Я. была не в силах собирать и заверять справки, заполнять анкеты, бегать в ОВИР. Все это взяла на себя моя жена. Из десяти дней, данных нам на нелегкие сборы, четыре она потратила на эти хлопоты.
Решено было, что мы дожидаемся Н. Я. в Риме, а оттуда вместе едем в США, к ее друзьям.
Билеты наши были куплены на 4 декабря. 2-го инспектор ОВИРа Кошелева сообщила мне по телефону, что наша виза аннулирована.
О том, как это произошло, что было за этим решением властей, я подробно писал в книге «Охотник вверх ногами» и не стану здесь все повторять. Коротко: на ужине по случаю первой годовщины смерти моего друга Вилли Фишера - Рудольфа Абеля, я столкнулся с его высоким начальством, и оно, очевидно, распорядилось не выпускать меня из страны. Но сейчас разговор не о том.
Визу аннулировали.»Не уедете никогда». Не было ни документов, ни денег, ни работы. Два дня мы не могли подняться. Едва сумели, совершенно подавленные, разбитые, приехать к Надежде Яковлевне.
Мы еще не ушли от нее, когда появилась некая В., женщина энергичная и волевая, си-делица сталинских лагерей, видный человек в диссидентских кругах Москвы.
— Вот видите, — сказала она, кладя на стол поданные в ОВИР документы Н. Я., — хорошо, что я вовремя взяла ваши документы обратно! Куда бы вы поехали одна?
Оказалось: уж куда более «вовремя». По собственной инициативе, без ведома Н. Я., В. забрала документы из ОВИРа накануне того дня, когда мы узнали об отмене разрешения.
Эта странная последовательность событий стала нам понятной не сразу. Первые дни мы были в шоке, и нам было не до сопоставлений. Позже картина стала ослепительно, гнетуще-ясной.
Полагаю, что в высших инстанциях никто Надежду Яковлевну задерживать не собирался. Выехав, она не принесла бы власти дополнительного вреда. Все, что могла, она уже сделала, опубликовав свои замечательные книги. Но ее отъезд не устраивал более низкие инстанции. По моему глубокому убеждению ее присутствие в Москве было нужно В. и ее начальству. Кухонька однокомнатной квартиры на Черемушкинской была одним из первых салонов города. Вокруг хозяйки, возлежавшей на диванчике карельской березы, толпилось самое разнообразное общество: от научной и литературной фрондирующей номенклатуры до диссидентов всех мастей и всяческих иностранцев: московских корреспондентов, заезжих славистов, писателей, студентов. Абсолютный нравственный авторитет Н. Я., без оглядки говорившей все, что ей вздумается, развязывал языки. Все говорили вольно. Более того, человеку, с которым вы познакомились на кухне Надежды Яковлевны Мандельштам, вы автоматически доверяли.
Для женщины, о которой я пишу, самовольно забравшей документы Н. Я. из ОВИРа, салон Надежды Мандельштам был одной из оперативных баз. В. была чем-то вроде нежного, но сурового ментора при физически беспомощной и непрактичной хозяйке. Сиделица сталинских лагерей (никто как-то не задумывался, почему она, осужденная по 58-й ст., весь срок прокантовалась на «придурочных» должностях и освободилась в не самом для этого подходящем 1947-м году) была при мандельштамовском дворе чем-то вроде главного представителя высшего инакомыслия. Ведь не менее активна она была и при еще одном дворе. Ее московская квартира долго служила полевым штабом иногородней знаменитости.
От В. приходил самый свежий «самиздат», через нее же он уходил на Запад (о том, как она железной рукой цензурировала все, что шло через нее за границу, я уже писал в другом месте), она же приносила все новинки «тамиздата». Все это делалось совершенно открыто и безнаказанно. В. была абсолютно бесстрашна (» я просто не намерена считаться с какими-то стукачами», «это плод воображения, истерии, это нам внушает ГБ»). К ней все время приезжали друзья детства из-за границы, куда она, если хотела, могла переправить письмо или рукопись. Оттуда к ней приходили чемоданы подарков. Кое-что В. была готова продать знакомым за хорошую цену.