На мои сначала осторожные, а затем менее осторожные намеки Н. Я. разводила руками:»Но тогда мы бы все давно сидели».
Думаю, что умнейшая Надежда Яковлевна играла в данном случае в наивность. Она отлично понимала, что пока В. что-то при ней колдует и плетет, ни с ней самой, ни с кем-либо из ее окружения ничего дурного не случится, что роль В. заключается не в том, чтобы быстро кого-то посадить, а в том, главным образом, чтобы сводить людей в нужных сочетаниях для дальнейшего оперативного использования. Надежда Яковлевна все это, думаю, понимала, но В. не гнала.
Умница! В советских условиях это было, конечно, единственным здравым решением.
Инстинктивно или путем размышления Надежда Яковлевна пришла, очевидно, к выводу, который мне давно подсказал мой опыт военных лет: «если кто-то в твоем окружении стучит — закрой глаза, не мешай. За это тебя оставят в покое. Общайся с заведомыми стукачами, ты обезопасишь себя. Их не захотят компрометировать, и тебя не тронут». Простые хитрости из серии» сделай сам», позволившие мне в Москве сначала уцелеть, а позже сохранить за чужой счет чистоту моих нравственных риз.
Разве это жизнь? — скажете вы. Почему же нет? Только советская!
Историю с В. я раньше не рассказывал. А теперь нет больше смысла молчать. Надежда Яковлевна умерла, избежав лагеря. Один из очень немногих людей, знавших в Москве все обстоятельства этого дела, рассказал об этом в приложении к «Нью-Йорк Таймс». Сама В. уже глубокая старуха, и никто не лишит ее заслуженных материальных и моральных привилегий. На правах ведущей диссидентки она делит время между Москвой и, допустим, Парижем, живя в каждой столице примерно по полгода. И там, и тут ее принимают на высшем полусоветском, полудиссидентском уровне, и никогда ни малейшее подозрение не смеет коснуться ее.
Когда в Москве я высчитал окончательно ее роль и сказал об этом жене, умоляя молчать, она отнеслась к моим заклинаниям формально. Произошла небольшая накладка, и В. узнала о моих неуместных догадках. Наши отношения прервались. Чем черт не шутит, может быть эта неосторожность пошла в конце концов нам на пользу и убедила власти в том, что лучше разрешить нам уехать, чтоб не путались под ногами. Все возможно.
Небольшая кара за нехорошие мысли настигла меня уже на Западе. По категорическому требованию одного из московских покровителей В., выехавшего к тому времени на Запад, мне было отказано в ожидавшей меня интересной работе.
Заключение
Изложите же, наконец, вашу концепцию!
— Ее нет. Есть позиция, взгляд.
Тайные замыслы нам неведомы, даже их существование мы не можем доказать. Но осуществляясь, эти замыслы облекаются в действия и факты, которые мы можем видеть, оценивать и сопоставлять. Это, по моему мнению, нам и надлежит делать.
Сравнение нынешней эмиграции с евреями, которые безропотно шли в газовые камеры Треблинки и Освенцима, не есть, разумеется, предсказание трагического конца «третьей волны». Боже упаси! Третья эмиграция исключительно благополучная, она выехала из СССР в поисках счастливой жизни и часто преуспевает на этом пути.
Сходство лишь в психологической слепоте. Как и тогда, мы видим человеческую массу, вовлеченную в процесс, смысл которой ей неведом, непостижим. Поток людей, выполняющих чужие предначертания, но уверенных в том, что осуществляют свои собственные решения.
Как и тогда — сторонние наблюдатели, не понимающие происходящего и делающие ложные выводы. Не спорьте с ними: «этого не может быть, потому что этого быть не может».
Говоря подробно о доносительстве, я, пожалуй, недостаточно четко подчеркнул, что оно лишь следствие полной зависимости человека от всеохватывающей государственной машины, крайнее проявление систематического конформизма или, как говорит Хавел, «единственный действенный способ самозащиты».
В экстремальных условиях эмиграции вчерашние советские Граждане какое-то время сохраняют некоторые условные рефлексы, невольно прибегают к прежним приемам борьбы за существование. Но доносы, идущие от них потоком в первые месяцы, иссякают, как только приехавшие становятся на ноги. Правда, «стук» и дальше процветает в тех учреждениях, где профессиональная ценность — отвлеченное понятие, а угодность начальству решает все.
«Стук» в общем, как таковой, быстро проходит: зато остается глубокий конформизм.
В эмигрантской среде часто приходится слышать выражение (оно же и обвинение): «советский человек с обратным знаком». Таким клеймом в глазах высшего судьи — ответственных инстанций Запада — метят, как правило, тех, кто яростно и последовательно кричит о советской угрозе, предупреждает о слабостях Запада и призывает его к бдительности. Принято считать, что такой человек отмечен несмываемой печатью советской ментальности.