Составляйте, короче, список заводов, которые стране необходимы. Не упускайте… ничего! Остальное кинем им, как кость. Я… — дрогнул Ельцин, — я вам… доверяю, если что…
— Спасибо за откровенность, — поднялся Лужков. — У меня в шесть… мэр Лондона, протокол…
— А мэр тут? — удивился Ельцин.
Каждый из них поймал себя на мысли, что разговор — получился, хотя они оба не верили в откровенность друг друга.
— Идите… — согласился Ельцин. — Раз надо, значит идите.
— Спасибо за время, Борис Николаевич. И спасибо за решение по Москве.
Ельцин не ответил, только устало кивнул головой…
«Сейчас он напьется, — подумал Лужков. — Ельцин, Ельцин… как одинокое дерево в поле. Склоняется, куда ветер подует…» Не просто так мэр Москвы ненавидел этот кабинет.
63
Якубовский терпеть не мог перелеты с континента на континент.
Ночь, огромный самолет, чувствуешь себя каким-то беззащитным — особенно над океаном. В бизнес-классе — темно, пассажиры спят, но из-за шторки, там, где кухня и туалеты, криво выбивается полоска желтого света и ужасно действует на нервы.
— Вы не спите?..
Это еще что такое?..
На соседнем кресле полулежал, завернувшись в плед, косматый старик.
— Прошу прощения… кажется, вы не спите…
Старик говорил на чистом русском языке. Он был весь какой-то неухоженный, в пыли и, как показалось Якубовскому, полуголодный.
— Сплю. Намертво сплю, товарищ… — буркнул Якубовский. — А по мне видно, что я из России?
Дед и в самом деле был какой-то жуткий: одет по-советски, даже галстук не снял — боится, наверное, его украдут?
Советские люди всегда чего-то боятся.
Вспомнился Лена Краснер, отец Машки. Его бесконечные рассказы о всемогущем Комитете государственной безопасности, который «на каждом углу и не только в Одессе»…
Этот галстук ужасно раздражал Якубовского. Черный, старомодный, как у Ленина в гробу.
— Видите ли… — осторожно начал старик. — Вы неплохо говорите по-английски. Но вы будто бы заранее за него извиняетесь. Это чисто советская манера, ибо СССР сразу, с рождения, прижимал человека к земле.
— А зачем? — зевнул Якубовский. — Зачем прижимал-то?..
— Особенность такая, — пояснил старик. — СССР поднимал людей, но всегда в меру, чтобы люди не переходили черту, за которой сразу возникают неприятные вопросы: почему все-таки СССР устроен так, как устроен, ибо власть каких-то там советов — это чистой воды идиотизм…
Игорь Ростиславович, — представился он. — Московский житель, ученый.
— Саша, — сказал Якубовский, протягивая руку. — Александр Олегович.
С незнакомыми людьми Якубовский всегда был как граф Монте-Кристо.
— Скажите, Саша, — обрадовался старик, — я тут в кнопочках запутался… Всем водичку дали, а меня обнесли, обделили…
— Н-на мою… — протянул Якубовский. — Для хорошего человека — не жалко.
— Очень пить хочется, — объяснил старик. — А вот вставать, просить… совершенно не хочется. Хотя — как надо бороться со старостью? Требуется пожелать — сделай зарядку. Захотел спать — прими холодный душ…
Я уж из горлышка… вы извините! Стаканчиков-то нет.
— Вся Канада жрет из горлышка, — успокоил его Якубовский. — Не страшно!
Старик пил жадно, глотками, словно боялся, что бутылку с водой вот-вот отнимут.
«Ведут, суки! Молодец, Баранников, — умеешь работать! Надо же, какой-то старик вонючий, в душе со смертью борется…
У них там, в ЧК, нормальные остались? Или в бизнес все подались?»
— А я, Сашенька, нажимаю кнопочки… — извинялся Игорь Ростиславович, — а все невпопад! То ноги едут на кресле, то спина плывет к потолку…
Якубовский сделал вид, что он улыбается.
— Проживаете в Канаде:
Разведдопрос — это искусство как можно убедительнее выглядеть дурачком.
— Нет-нет, что вы… — воскликнул старик, — я коренной москвич! Без Москвы кисну, хотя многие мои друзья сейчас уже там, за океаном.
И ничего, знаете, не жалуются… Вот в Торонто сейчас лекции читал.
Якубовский был просто создан для работы в следственном аппарате.
— Значит, домой:
— Домой, домой… — кивнул старик.
— С пересадкой?
— Через Цюрих. Прямого же нет, да? Взлет и посадка в моем возрасте — это как местный наркоз при операции! Весь организм страдает… но что же делать, деньги нужны…