— А Сахаров?
— Что Сахаров?.. — не понял старик.
— Тоже диссидент.
— Сахаров — это, Саша, тысяча мыслей сразу! Андрей Дмитриевич был болен физикой: в твоих ладонях — атом…
Стюардесса подала чай и помятые пирожные.
— Задумайтесь, Саша, — Для кого Сахаров делал водородную бомбу? Дл Сталина? Берии? Полубезумного Хрущева? Ядерный паритет был получен уже после первого Семипалатинска. За что ракетчики получили — закрытым Указом — последнюю Государственную премию СССР? Уже при Горбачеве? За ракету «Пионер», Саша, на которой помимо мощного ядерного заряда стояли контейнеры с сибирской язвой. При ударе о землю споры «сибирки» широко разлетелись бы по земле…
— Так они… герои или не герои? — вдруг спросил он.
— Они люди войны, Саша! У каждого человека на войне свой подвиг, своя трусость и — даже! — своя подлость. Сегодня — бесстрашие и медаль, завтра — дикий страх и штрафбат… На войне нельзя быть героем с утра до вечера, здесь все мгновенно переходит в свою противоположность, потому что то война, самая дикая вещь на свете…
Игорь Ростиславович допил чай и вдруг заснул — сразу, мгновенно, с пустой чашкой в руке.
Больше они не сказали друг другу ни слова — до самого Цюриха. В аэропорту их пути разошлись: дед летел дальше, в Москву, а Якубовский тихо поплелся в город.
64
Почему люди чаще всего сходят с ума ночью? Разве ночью жить труднее, чем днем?..
Геннадий Эдуардович пил третий день подряд.
Он пил и не мог остановиться; ему казалось, если он остановится, он тут же повесится. Или пустит себе пулю в лоб. Лучше в висок, конечно; с пулей во лбу, он слышал, можно выжить (вроде бы был такой случай).
В висок — это лучше, это надежно; стрелять надо так, чтобы у кремлевских коллег не было повода для смеха: неудачник Бурбулис (всегда и во всем неудачник) даже застрелиться не смог…
Пьяный Бурбулис видел в зеркале свое отражение и разговаривал сам с собой.
— Сейчас я тебя побью, — грозил Бурбулис пальцем Бурбулису. И — снова пил!
Среди его обидных недостатков водка выделялась особенно: Бурбулис быстро пьянел. Но водка спасала: протрезвеешь — лезут, лезут со всех сторон нехорошие мысли: не голова, а какой-то дом терпимости.
Где он, сука поганая, этот Указ? Лежит?
Спокойненько так лежит, у лампы с абажуром: «О Бурбулисе Г.Э.».
Скол-лько тут букв? В них — твоя жизнь. Не посчитаешь… — двоятся, твари! Д-десять? Буквы смеются, прыгают, пляшут, как человечки, — Бурбулис вжался, как мог, в кресло, даже ноги подобрал, будто ребенок, кто войдет — тот подумает, что в кабинете никого нет!
Смерть? Это так смерть приходит, да?
Все, что было вокруг Бурбулиса, все предметы, стол, даже люстра, все пришло вдруг в движение! Бурбулис побагровел, заткнул уши ладонями, но вокруг стоял хохот, гремевший все громче и громче. К нему подползли — вдруг — какие-то свиные рожи, потом со стола спрыгнул на пол Указ Президента и тоже, вприсядку, кинулся в пляс.
— Мама! — закричал Бурбулис. — Мамочка! Даже у Ахиллеса нашлось слабое место! Прогони их, мама! Прогони, а!
Он заплакал. Плакал Бурбулис, как ребенок, навзрыд.
Он с детства боялся чудовищ.
«Господи, где я? В Кремле? Меня же выгнали, я что, я… опять в Кремле?»
В эту минуту он узнал наконец свой кабинет.
«Я вернулся? Так быстро?.. Почему все пляшут? И смеются? Потому что я вернулся?..»
На столе стояла пустая бутылка из-под водки. Рядом была еще одна, но полная, вокруг царил полумрак, окна плотно зашторены, телефоны молчат, свет от лампы холодный, с жутью, и эта узенькая дорожка света сейчас плавно растворяется в темноте…
Рыдал Бурбулис с воем.
Надо выпить! Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и вдруг заорал:
Если б я имел коня, я б, наверное, помер,
Если б конь имел меня, это был бы номер…
Ы-ы!..
Распущенный галстук был больше похож, конечно, на петлю с веревкой. Где Алешка? Где же он, пеструшка голубая? Домой отполз? К любимой бабе поближе?
И п-почему змеи кругом?.. Зачем ползут?! Если Россия выживет, то благодаря тем, кого не интересует политика!