— Мне кажется, я исчезаю… — вдруг прошептал Геннадий Эдуардович. — Знаешь, почему Е-ельцин меня г-гонит, Ал-леша?.. Ему со мной труднее, чем без меня! попроси у добрейшей Наины Иосифовны ее пирога с курагой… Да она даже говна своего не даст! И — ва-аще не ответит! Если ты не внутри дела, значит — вне его… Наина Иосифовна хоть и деревенская баба, но с-ча тоже царица, а эт-то не царское дело — с пола людей поднимать!
Бурбулис долго молчал, уставившись в одну точку, потом снова заплакал.
— Д-даже к-кураги не б-будет… — пожаловался он. — И как это пережить?.. Н-налей?
— А? — не расслышал Алешка.
— Я его ненавижу! — вдруг заорал Бурбулис. — П-понял, ты? П-понял, подстилка! Жизнь — это то, что мы сами из нее делаем. Я ег-го не-на-виж-жу!..
— Кого, Геннадий Эдуардович?
Бурбулис не ответил, его бил озноб. Никогда прежде Алешка не видел, чтобы мужчина так рыдал — со звериным воем…
Открылась дверь, влетел Недошивин, за ним показалось испуганное личико секретарши Ирочки.
— Ж-жора! — Бурбулис привстал в кресле. — Где? Где?.. — он крутил головой.
— Что… где? — вздрогнул Недошивин.
— У нас все есть… — успокоил его Недошивин. — А чей портрет, Геннадий Эдуардович?
— Ельцина хочу, Жора! Неси сюда Бориса Ельцина!
— Так он же над вами висит…
Бурбулис поднял голову: над его рабочим столом улыбался — из рамы — Президент Российской Федерации.
— С-сымый его к черту, — приказал Бурбулис. — Ссымай сволоту!
Недошивин встал на стул и гордо снял со стены портрет Президента России.
— Господи, грязный-то какой… — удивилась Ирочка.
— Спускай его! — обрадовался Бурбулис. — От-виселся!
Алешка кинулся помогать Недошивину: портрет Президента был тяжелый, в массивной раме «под злото».
— Сча я его расстреляю! — обрадовался Бурбулис. — Я — Фани Каплан.
Алешка повернулся к Недошивину:
— А у него что, пистолет есть?
— Нету! Прикрепленный еще с той ночи забрал.
— А если у него два пистолета? Они ж тут оружие все до одури любят…
Бурбулис, кажется, чуть протрезвел, во всяком случае — встал.
— Держите это… творение народное… прям передо мной…
Алешка и Недошивин развернули Ельцина к нему лицом.
— Предупредительного выстрела не будет, — строго сказал Бурбулис. — Патроны нынче дорогие!
Алешка подумал, что Геннадий Эдуардович сейчас действительно будет стрелять.
— Дали б мне «калаш», р-рожок с патронами, — бормотал Бурбулис, — и м-мир бы точно стал лучше!
Иришка, — позвал он секретаршу. — Иди сюда, малыш…
— А мне… зачем, Геннадий Эдуардович? — испугалась девушка, спрятавшись за спиной Недошивина.
— Иди, я Ельцина при тебе расстреляю.
— Этожгрехнезамолимый… — прошептала Ирочка.
— А ты что…. в Бога веришь?
— Конечно. В России можно только в Бога верить…
Девушка робко подошла к Геннадию Эдуардовичу и молча встала рядом с ним.
— Плюй! — приказал Бурбулис.
— В кого?
— В него!
— Плевать?
— Плюй!
Ельцин был красив и моложав.
— Плюй, плюй, — усмехнулся Недошивин. — Не то в тебя плюнут, дурра!
— Я н-не могу — прошептала Ирочка.
— А вот я оч-очень даже могу, — захохотал Бурбулис. — Смотри. И учись.
Он плюнул и попал Ельцину в лоб. Слюна Бурбулиса струйкой поползла вниз, разрезав лицо Президента Российской Федерации как бы на две половины.
— Н-надо же… — засуетился Недошивин, — с первого раза, с первого раза попали, Геннадий Эдуардович! Не промахнулись… И как ровненько…
Алешка не знал, что ему делать: плакать или смеяться.
— Жора, ты сейчас тоже плеваться начнешь? — удивилась Ирочка.
Недошивин кивнул на Ельцина:
— Можно уносить, Геннадий Эдуардович?
Бурбулис вложил в плевок свои последние силы свалился в кресло. Он вдруг мгновенно заснул, причем с храпом — улыбаясь во сне.
— Ну, пойдем, что?.. — Недошивин взял Ирочку за руку. — А ты, Арзамасцев, останься и охраняй тело. Мало ли что…
— Жорик, а мне его утром будить?..
Недошивин не ответил, но остановился в дверях и ехидно взглянул на Алешку:
— Утром, пеструшка, жесткие парни придут. Они уже обзвонились: в восемь, говорят, чтобы здесь никого не было.
Алешка кивнул на Бурбулиса:
— И его тоже?..
— А его, блин, в первую голову. Да не волнуйся ты, и без тебя будет кому его разбудить…