— Ого.
— И всегда думал, что я — русский. А сейчас не знаю. Русские — они теперь другие. Господин Козырев, я знаю, сказал, что сейчас национальная идея в России — это деньги. Господа русские поверили Козыреву, поэтому все на нервах. И на кулаках. Но бьют они исключительно друг друга. И каждый чем-то напуган. Они приезжают, чтобы расслабиться, а расслабившись, сразу перестают быть людьми.
А ведь правда… все на кулаках, — вдруг подумал Караулов. — А у тех, кто моложе, — на ножах.
— Еще раз прошу меня извинить… — поклонился консьерж, и его сутулая спина исчезла за дверью гостиницы.
— А малый-то где? — вспомнил Якубовский. — Начальник управления?
Мимо отеля прополз, дребезжа, старый трамвай. Он ехал медленно, с достоинством, точь-в-точь как трамваи когда-то катались по Москве…
Трамваи никогда не спешили, это не автобусы, не «маршрутки», и были поэтому украшением города.
— Мистика нашего быта… — вдохнул Караулов. — Был человек и — сквозанул куда-то… Как думаете, коллега? — обратился он к Макарову. — Не мог ли наш Алексей Николаевич вдруг… покончить с собой? Например, повеситься? Страдая от всеобщего абсурда? Или отяжелившись обостренным чувством собственной ответственности перед страной и лично Борисом Николаевичем?..
Караулов разгуливал по тротуару и громко декламировал:
— Представьте некролог: «сразу после знакомства со скандально известным Дмитрием Якубовским покончил с собой АэН Илюшенко, одареннейший контролер контрольного управления администрации Президента!
Русский, 40 лет, импульсивный психопат с очевидными признаками алкогольной дегенерации. Этот человек был скромен до одури: всегда ходил в одном и том же зимнем костюме и в кедах!..
«Погибший подавал большие надежды как непримиримый борец с русской коррупцией», — считает его коллега, адвокат АэМ Макаров. Именно Макаров доставит гроб с телом покойного в Москву. Илюшенко был парторгом души многих высокопоставленных…»
— Болталка! — заволновался Макаров. — А если с Алексей Николаичем… правда что-то случилось?
— Провокация? — Якубовский стал очень серьезен. — Цюрих — город ЦРУ Это знают все!
— «Вся моя жизнь прошла в атмосфере нефти и газа», — сказал великий бас Газпрома Виктор Черномырдин, — декламировал Караулов. — И покойному Илюшенко тоже было непросто: ему постоянно хотелось чистого, свежего воздуха, но чистого воздуха так мало сейчас в Москве!»
— Паяц, — развел руками Макаров. — Из погорелого театра!
Караулов обнял Макарова:
— Андрюша, ты в Цюрихе! В том Цюрихе, о котором ты истерзанно мечтал все советские годы…
Ты счастлив, Андрюша?..
— Никогда не спрашивай у человека при должности, счастлив он или нет, — посоветовал Макаров.
— А если ты, старик, поднадуешься и станешь у нас Президентом, ты будешь счастлив?
Все засмеялись. Настроение было на редкость приподнятое — даже у Якубовского, хотя он по-прежнему ужасно хотел спать.
Распахнулись стеклянные двери бара, и официанты вынесли несколько столиков на тротуар. Завтрак закончился, догадался Караулов. И тут же открылся бар.
К «Савою» бесшумно подкатил «бентли». Из него выскочила хрупкая девушка в темных очках.
Она тут же исчезла в отеле, успев бросить швейцару ключи от машины.
Караулов обомлел:
— Телка…
— Телки, тачки, бабки… Хорошо в деревне летом!.. — подсказал Якубовский.
— Дим, а… такую вот содержать… Это сколько по месяцу выйдет?
Якубовский трогательно обнял его за плечи.
— Не надо, старик! Она такая фешенебельная, что тебе будет нерентабельно, точно тебе говорю…
— Не, я серьезно!..
— И я серьезно. Если ты от девушки хочешь что-нибудь получить, дай ей сначала все. Тогда, может, получишь.
Караулов задумался.
— А как же великое… русское:
Бей бабу молотом,
Будет баба золотом…
А?
Советы Якубовского он всегда воспринимал как аксиому хотя Якубовский был моложе его на четыре года.
— Ничто не сближает так людей, — умничал Якубовский, — как секс и совместно пережитое несчастье. Но в этом случае, — Якубовский кивнул на «бентли», — это одно и то же…
Караулов не мог без красивых девушек.
— То есть отдать, брателло, придется все, — подвел итог Якубовский. — У бабы есть только одно оружие: та слипшаяся от мутных потоков дыра, которую у нас в Болшеве, всегда называли «бабьей совестью»…
— Ты пессимист… — вздохнул Караулов, доставая очки от солнца.
— Ага, — сплюнул Якубовский. — Я стал пессимистом, вложив в оптимистов кучу денег…