Чуприянов сам отправил себя в отпуск. Он не отдыхал шесть лет.
Антон любит говорить о партнерских отношениях, о взаимной выручке («вы — со своей стороны, мы — со своей…») и — даже! — о мужской дружбе.
Впереди толинг можно заработать, то есть им надо сейчас держаться друг за друга. Более того: у «измайловских» есть хорошие инвесторы, братья Черные, Лев и Михаил, поэтому опыт Чуприянова незаменим…
«Бананово-лимонный» Сингапур и Таиланд — это мечта его детства. Особенно Сингапур.
Океан, Сентоза, детский паровозик с вагонами, лучшая в мире коллекция бабочек, старые пушки в красивой гавани…
Катюха осталась дома, «на хозяйстве». Влюбилась девчонка, дело, похоже, к свадьбе идет, у Катюхи даже свет в лице появился! Парень серьезный, добрый, из Москвы, лет на десять ее старше, но это не беда, мужчина должен быть умнее и чуть старше своей жены — он же мужчина!..
Эх, Антон, Антон… откуда ты взялся, друг? ЭУ, настоящий ЭУ…
Экономический убийца.
Чуприянов закрыл глаза, и ему почудилось, что он летит сейчас навстречу собственной смерти.
69
Алешка был как побитая собака. Все, даже друзья, сейчас тихо над ним посмеивались. Черт побери, — если бы Алешка понимал, что любая отставка нынче — это как маленькая смерть, что сегодня (время такое), важен не человек, важна его должность, ведь главное в рынке — это прибыль, а там, где серьезная должность — там деньги. И если бы Лев Николаевич Толстой, например, завершив «Войну и мир», захотел бы (допустим эту мысль) лучше узнать современную жизнь и устроился бы в какую-нибудь контору, к какому-нибудь Чубайсу, каким-нибудь управляющим, а эта контора — вдруг — перестала бы давать прибыль, Льва Николаевича (прибыли нет!) попросили бы с работы в два счета! Так вот: если бы Алешка не витал бы в облаках, спустился бы на землю и, как говорит Голембиевский, внимательно, ногами, если угодно, «читал бы книги жизни ея», он ни за что на свете не согласился бы на работу в администрации Президента.
Даже из-за квартиры. Лучше съежиться, но отказаться! Хотя таким людям, как Бурбулис, нельзя отказывать, это факт, уж больно сложные игры они ведут. Ведь Кремль, правительство… в руках Бурбулиса это всего лишь колода карт. А Коржаков терпеть не может картежников. Он хватает молоток и сразу бьет им по пальцам. В какой-то момент в руках у Бурбулиса оказалось слишком много власти. Значит, что? По рукам! Иначе эти руки снова потянутся к картам…
— Ну здравствуй, пидорок!
Коржаков наткнулся на Алешку абсолютно случайно, в управлении кадров, когда Алешка, с «бегунком» в руках, выходил из очередных дверей.
Он никогда не видел Коржакова так близко.
— Так вот ты какой… — прищурился Коржаков. — А ну-ка, спинкой, спинкой повернись…
Алешка смялся, — Коржаков смотрел на него так, будто он хотел выколоть ему оба глаза сразу.
— Здравствуйте, уважаемый Александр Васильевич…
— Ты че ж в стенку влип? Как клоп. Жопой, жопой вертанись, говорю…
Алешка побледнел, и его затрясло. Да уж: Коржаков — самый неприятный человек из тех, кого можно встретить в этом коридоре.
— А штаны, Александр Васильевич, снять? Я ведь без трусов хожу!
— Почему? — удивился Коржаков.
— На всякий случай!
И права Елка: Алешка давно уже не журналист, он твердо стал чиновников, — разве журналист может кого-то бояться?
На нем были роскошные вельветовые джинсы (подарок Бурбулиса). С тех пор, как Геннадий Эдуардович вылетел из Кремля, они еще ни разу не встречались: Бурбулис пребывал в глубоком запое, хотя прежде, в «мирное время», запоев у него вроде бы не было.
— Прикажете… снять? — повторил Алешка.
Он помедлил, повернулся и выставил попку:
— Нравится, товарищ генерал?
— А ты пассивный или активный? — задумался Коржаков.
Только сейчас Алеша почувствовал, что от Коржакова здорово несет коньяком. И — одеколоном. Видно, он считал, что одеколон отгоняет коньяк.
Военного человека всегда легко узнать по запаху одеколона.
— Отвечаю на вопрос «актив» или «пассив». Я — как у Тютчева, товарищ генерал.
Внутреннее состояние Коржакова — всегда быть настороже.
— Чего?..
— Тютчев. Великий поэт, — пояснил Алешка. — Помните, наверное:
Обманул ты меня, мой противненький…
Не пассивненъкий ты, а активненъкий!
— Это… Тютчев написал? — удивился Коржаков. И вдруг засмеялся: