— Если я, — продолжал Доминго, — покину этот мир раньше Лучано, он не приедет проститься со мной. Твердо знаю. Если раньше уйдет Лучано — не приеду я. накопилось! Я не хочу, господа, чтобы копилась какая-то ерунда, но я понимаю Лучано и понимаю себя: разве можно забыть какие-то вещи?
Лучано прославился в Штатах, но имя, как мы знаем, тогда давали Караян, Клайбер и Шолти; все, что Паваротти имел до Майями, даже «Ковент-Гарден», все прошло как-то без лоска.
В Майями идет «Лучия ди Ламмермур». Но перед контрактом театр устраивает конкурс.
— Зачем? — удивился Алешка.
— Рынок, — вздохнул Пата. — Поет тот, кто побеждает. Но за копейки. Иначе за те же копейки споет тот, кто проиграл.
— Не фига себе? Дела…
— Не дела, а дело, — поправил Пата. — Бизнес.
Доминго выпил немного вина.
— Лучано провалился, — продолжал он. — Самолет — поздно вечером, отель — две звезды, Лучано сидит на улице, в кафе, денег у него только на чашку «капучино», он был худой как зубочистка!
Дальше все, как в кино: агенты секретной службы в черных котелках и со свистками в раздувшихся щеках несутся по улице за каким-то мальчишкой, явно итальянцев, мальчишка удирает от них как сумасшедший, сбивая людей и опрокидывая на асфальт лотки с фруктами.
— Неореализм, — улыбнулся Пата. — Майями как Италия у Росселлини…
— Парень влетает за угол, Паваротти сует ему ключ:
— Второй этаж, шестой номер…
И кивает на отель.
Мальчишка взметнулся по лестнице.
Подскакивают полицейские:
— Где он?!
Лучано кивает на ближайшую подворотню:
— Там!
Двор проходной, полицейские запутались, а Лучано — хитрый: он еще с час, наверное, сидел за пустой чашкой «капучино». И когда все успокоилось, спокойно поднялся на второй этаж.
— Сэр! — мальчик дрожал от страха. — Вы спасли мне жизнь.
— Итальянец?
— Си.
— Бонжорно, земляк!
Мальчик заплакал.
— Вы позволите позвонить отцу?
Через полчаса к отелю подъехали затемненные джипы.
Кроме «Козна ностра», никто в Майями не имел бронированную технику. Открывается дверь и в комнату входит Винсент Манчано, преемник Лучиано и Аль Капоне. За его спиной охранники, «консильери», «капо»… — все были здесь.
Первое, что сделал господин Манчано — двинул мальчику в зубы.
Это был его сын.
— Урал?
— Мотоцикл.
— Зачем?
— Не знаю…
Содержательный диалог. Семейная сцена. Крестный отец — он же отец!
Манчано бросил взгляд на Паваротти.
— Кто такой?
Паваротти испугался.
— Певец…
— Ты его спас. Зачем? Почему ты это сделал?
— Потому что он — итальянец…
— Где поешь?
— Уже нигде, сэр. Я пробовался здесь, в Майями. Меня не взяли.
— В театр?
— В оперу. «Лучия ди Ламмермур».
— А голос есть? Спой что-нибудь!
— А что?
— Что хочешь! «Мое солнце».
Ну и Лучано (куда деваться?) зафинтил:
— О солее мия!..
— Ничего себе… — удивился крестный отец. — И эти уроды тебя отшвырнули?
Лео, — он подозвал своего «консильери». — Позвони уродам и спроси: они больные?
Доминго улыбнулся:
— Через десять минут в отель две звезды прилетел — из театра — председатель конкурсной комиссии, кстати — итальянец.
Мончано кивнул на Паваротти:
— Почему ты его не взял?
— Я?
— Ты!
— Я — взял. Господин Паваротти не понял: именно он в этот понедельник поет Эдгара. Хотите, оставлю вам ложу? Вы получите наслаждение, синьор Мончано! А завтра, в 11, у господина Паваротти первая репетиция…
Алешка сидел, ни жив, ни мертв.
— Тебя как зовут? — усмехнулся Доминго.
— Алексей.
— С тех пор, Алексей, «Коза ностра» не отходит от Лучано Паваротти. Скажи, я понятно все объяснил?
«Значит, так устроен весь мир, — понял Алешка. — Весь!» Впрочем там, где большие деньги, как может быть по-другому?
Коржаков позвонил не сразу, где-то через неделю:
— Арзамасцев? Слушай, есть у нас такой министр — Федоров. Напиши в «Известиях»: министр юстиции Федоров отморозился. Пришлю тебе документ, можешь напечатать. Решил отдохнуть в Саудовской Аравии. А еще есть такой банкир — Гербеков. Это, похоже, его кошелек. И приказ — обрати внимание — без даты и номера: они, я думаю, едут счета открывать. В Королевском банке. Бумага в самом деле была странной:
Министерство юстиции РСФСР