Ельцин справился наконец с наушником, который все время вылетал у него из уха, и с любовьюсмотрел на Гайдара.
Услышав о ядерном оружии, Хасбулатов насторожился. «Как же он ненавидит ядерное оружие…» — подумал Хасбулатов о Гайдаре.
— Страх перед этой ответственностью, — энергично говорил Гайдар, — сковал энергию последних союзных правительств и привел к краху Советского Союза. А бесконечные дискуссии о том, с чего лучше начинать — с приватизации или либерализации, закончились тем, что за полгода разговоров, к 1 января 92-го, в Российской Федерации было приватизировано всего 107 магазинов, 58 столовых и ресторанов, 36 предприятий службы быта…
Зал затих: Гайдара слушали.
— Именно в этой ситуации, — уверенно продолжал и.о. премьер-министра, — когда все мы устали от пустых разговоров о реформах, когда всем было ясно, что старая система совершенно не работает и разваливается на глазах, Борис Николаевич Ельцин твердо взял на себя ответственность за то, чтобы практически начать реформы…
Чубайс любовался Гайдаром: он говорил так резко, словно вколачивал гвозди в стену.
— Мы могли бы и дальше, друзья, заниматься приятными дискуссиями о том, в какой последовательности надо осуществлять сегодня экономические реформы, но, получив в руки рычаги управления, мы — Гайдар вдруг на секунду остановился: «получив в руки рычаги управления» — некрасиво сказано, коряво… не выправлен доклад, совершенно не выправлен, так бывает, когда правишь текст быстро и на коленке, — положили в основу своей работы простой принцип. Если старая система не работает, значит надо все сделать для того, чтобы побыстрее запустить рыночные механизмы.
Гайдар осторожно взял стакан с водой и сделал глоток.
— Да, эти механизмы несовершенны, — начал он. — Но производство начинает потихоньку откликаться на изменяющийся народный спрос. Директора предприятий стали заботиться о проблемах сбыта, а заботы людей о приобретении продуктов сейчас отходят на второй план…
Чубайс поймал себя на мысли, что здесь, в этом зале, Гайдар сейчас — сильнее всех. И говорит он так, будто страну за грудки держит, хотя он, между прочим, голову положил на эту плаху… нет, молодец, действительно молодец… он, похоже, даже кайф ловит от того, сколько у него сейчас врагов и что в их руках его голова — а ну как не получится ее задушить?
— Вы помните, господа делегаты… вы… вы, конечно же, помните тональность дискуссий осенью прошлого года, — наступал Гайдар. — Речь тогда шла об угрозе массового голода, паралича транспортных систем, о развале государства и общества…
— И это при урожае в 100 миллионов?! — выкрикнул вдруг кто-то в первых рядах. — Ты, Гайдар, либо шайкой прикройся, либо крестик сними…
Ельцин удивленно поднял брови, но Гайдар упрямо шел вперед, сбивая раздавшийся в зале смех своим энергичным напором.
— И ничего не случилось, друзья! Угроза голода и холода уже не стоит! Магазины сейчас забиты товарами! В Россию пришел реальный импорт, и тяжелейший период адаптации к реформам заканчивается без крупных социальных катаклизмов. Парадоксально, но факт: а 10 месяцев тяжелейших реформ потери времени от забастовок сократились в 6 раз! Труднее стало выводить людей на улицы, товарищ Зюганов… — Гайдар оторвался от текста и поискал Зюганова в зале глазами, — не даст мне соврать! Почему, когда немцы брали — один за другим — наши города, бойцы Красной армии не перебили генералов и комиссаров, допустивших Гитлера аж до Москвы, и не сдавались колоннами на милость победителя? Почему в блокадном Ленинграде не было массового восстания — людей, обреченных на смерть? Так и сегодня, друзья: если в апреле 92-го мы имели 152 забастовки и 154 тысяч участников, то в октябре на улицах и площадях бастовали лишь три тысячи человек.
Это значит, — наступал Гайдар, — что при всей тяжести нахлынувших на страну преобразований наш народ оказался гораздо прозорливее, чем считали многие, не слишком уважающие этот народ политики!