Борис Александрович не верил собственным ушам:
— И власть одобряет?
Светофор дал зеленый свет. Машины не заревели, а зарыдали от счастья: им тоже надоело стоять!
— Кумарин очень похож на Гоголя, мэтр! Вы не поверите: одно лицо. И на монументе надпись: Гоголь. Так что власть, я думаю, была просто обманута. В лучшем случае. А это кликуха Кумарина — Гоголь!
Борис Александрович обмер:
— Матерь Божия… А лев Толстой…у них тоже есть?
— Смешно, правда? — засмеялся Володюшка.
— Как же так…
— Вот. И несознательные граждане путают нашего Гоголя с тем Гоголем — с Украины. Если Кобзону, мэтр, в Донецке воздвигнут монумент, то Гоголю… нашему… на средства граждан сооружен. И на медной табличке, привинченной к памятнику, имена спонсоров. Так вот, мэтр: эти парни — все кумаринские и половина из них — уже полегли!
Борис Александрович задумался.
— Напьюсь сегодня, — наконец сказал он. — Не судите строго.
— Вы помните, мэтр, чтобы у Гоголя… с хутора близ Диканьки… были проблемы с руками?
— А вдруг это гипербола? — встрепенулся Борис Александрович. — Гоголь схватил себя за руку, чтобы не спалить второй том?
— Он что… левша? Кумарин за левую держится!
Борис Александрович не знал, что сказать.
— Пройдет год-другой… — тараторил Володюшка, — и автор композиции, тоже шансонье… только в бронзе… сделает, я думаю, официальное признание: на пьедестале воздвигнут Володя Кумарин, вы уж… нас всех… извините! Если талантливый журналист Парфенов снимает Кумарина в своем кино, там Кумарин то ли Меншикова, то ли Столыпина изображает, почему же, спрашивается, не увековечить Кумарина в бронзе? Или Парфенов не знает, кто он такой? Весь город знает, а Парфенов не знает? И момент сложный, драматический: потеря руки…
Борис Александрович был так взволнован, что даже забыл, похоже, зачем он приехал в Тверь.
— Вы не слышали, — вдруг тихо спросил он, — а в Ленинграде есть памятник Анне Ахматовой? У «Крестов», как она хотела…
— Не скажу, мэтр… — отмахнулся Володющка. — Просто не знаю.
Когда в дом ломятся бандиты, все понимают, что надо делать! А если в дом ломится (именно ломится) другая культура? «Эх, дороги…» — кто поет сейчас Анатолия Новикова! А «Владимирский централ»? Он же повсюду!
…Репетиции шли интересно. В третьем акте «Онегина», в финале, Борис Александрович вдруг наткнулся на каскад из труб, прежде им незамеченный. Неужели это Чайковский вот так… смеется над Онегиным? Сколько раз Борис Александрович ставил «Евгения Онегина», его спектакль, сделанный в 44-м, до сих пор идет на сцене Большого, но «смех» труб вдруг прозвучал для него очень неожиданно.
Борис Александрович тут же позвонил в Питер Ростроповичу Накануне Слава исполнил в филармонии концерт Дворжака. В газете «Культура», на первой полосе, была опубликована рецензия: бойкий молодой критик заявил, что «сейчас любой студент играет лучше Ростроповича…».
Любой! Так и сказано.
— Ты знаешь, — кричал в трубку Слава, — я так люблю Россию, что никогда больше не буду здесь выступать! Не хочу мешать молодым!
Борис Александрович опешил.
— Правда… никогда?
— Решено! Я уже и Гале сказал. Пусть молодые играют!..
Месяц назад, в октябре, Большой театр, его дирекция, сорвали Ростроповичу постановку «Войны и мира». За шесть дней до премьеры Александр Ведерников, только что сменивший Геннадия Николаевича Рождественского на посту главного дирижера (говорят, под нажимом каких-то чиновников из минкульта его место было фактически перекуплено), так вот: за шесть дней до премьеры Ведерников полностью (и уже в пятый раз!) поменял Ростроповичу состав оркестра.
Маэстро нервничал:
— Струнные, я же вчера говорил…
Струнные не понимают:
— А вчера был другой состав…
Караулов напоминал Ростроповичу: «Войну и мир» только поставил Мариинский театр. Почему-то было официально объявлено, что в Мариинском идет мировая премьера. Будто бы прежде «Войну и мир» никто не ставил (тот же Покровский в 47-м — кстати, вместе с Прокофьевым).
Ростропович со всеми был на «ты», он обожал, особенно поддатый, пить «на брудершафт» и почему-то очень любил (именно любил), чтобы ему тоже «тыкали».
Караулов этим воспользовался.
— Заешь, что такое мафия? — важно спрашивал Караулов. — Когда у Галины Павловны начинался (и не начался) роман с Зурабом Анджапаридзе… как над Зурабом в Париже, над его Германном, издевались газеты? Особенно «Юманите». Вернувшись в Москву, Зураб ушел тогда из Большого, убежал в Тбилиси… Кто-то там, в Париже, постарался… — помнишь? Не забыл? Теперь, маэстро, ты на своих плечах испытываешь весь этот кошмар!