Каждый христианин верит во Второе Пришествие: «Се гряду скоро». Когда Христос еще раз спустится на землю, это будет больше, чем просто чудо, потому что только Господь может спасти сейчас землю от Своих же детей, ибо Его дети взяли в руки атом и создали такое оружие, которое взорвет всю Вселенную — вместе с Господом.
Так вот: если Христос может вернуться на землю, то почему может вернуться только он? Христос может, а Вагнер не может? Но ведь Вагнер тоже как Бог! Вернется Вагнер, и сразу исчезнут все эти ужасные дискотеки, отупляющие молодежь: люди очнутся. Сейчас, чтобы все мы очнулись, недостаточно слов… да и чуда недостаточно! Здесь, извините, запрос на другое чудо — такое, которое в самом деле перевернет людей и весь мир.
А человека надо перевернуть, пока не поздно, иначе он сам перевернет всю Вселенную!
Вагнер сошел на землю, и все понимают: Бог есть, Бог с нами, Он послал Вагнера, потому что Вагнер — это Вагнер, и второго Вагнера быть не может. Да и не нужен второй Вагнер, совершенно не нужен, если сам Вагнер действительно бессмертен!
Почему же в случае с Христом, Сыном Божиим, это возможно: «Бо Господи явися нам», а Вагнер, тоже Сын Божий (мы все — Его дети), — в случае с Вагнером его пришествие даже не рассматривается?..
— Может быть, потому, мастер, — усмехнулся отец Тихон, — что Вагнер не уходил? Он ведь остался на земле! Он и его музыка. Не только на ежегодном фестивале в Бейрейте, — да? Он же — повсюду! И Баренбойм играет Вагнера даже интереснее, чем Караян.
Борис Александрович отодвинул от себя вилку и нож.
— Я не согласен, мой друг! Фестиваль в Бейрейте плох. Он давно плох и год от года становится все хуже и хуже. Уставший, сбрендивший, гомосексуальный Париж требует сейчас от режиссера Льва Додина, безусловно конъюнктурного, но отнюдь не бездарного человека, чтобы не только в «Парсфиле», но даже, представьте себе, в «Пиковой даме», в сцене пасторали, женскую и мужскую партии пели бы одни мужчины. Понимаете меня?
И после Парижа эта «Пиковая» обязательно переберется в Москву, в Большой театр, ибо почему же Большому театру не повторить грандиозный парижский успех?
И Германн у Галузина получится не странным, загадочным офицером, а пациентом местной психушки, который весь спектакль в исподнем и наброшенной на голое тело шинели будет тупо слоняться по сцене…
И никто, отец Тихон, не остановит сейчас этот кошмар. Поздно! У них уже культура сложилась — культура передастов. Остановить эту культуру (и эту «Пиковую») может… только Чайковский! Только он, сам безумно страдавший от собственных пороков и раз двадцать от руки переписавший — в искупление — Литургию, может гордо сказать: «Господа, ваша «Пиковая дама» — это мерзость!»
Но самое главное… — Борис Александрович опять заглянул в свой листочек, — не могу ли я, верующий и, смею думать, добропорядочный христианин, отказаться от рая, если рай отнимет у меня смысл моего существования? Я точно остаюсь без Камерного театра и без Большого, а что же взамен?
— То есть вы, — улыбнулся отец Тихон, — требуете трудоустройства на Небеси тоже? В раю?., творчества, — поправился он.
Борис Александрович сложно ждал этого вопроса.
— Нет: права делать то, без чего я не Покровский! И — не человек! — с жаром воскликнул он. — Если я остался без работы, без дела моей жизни, рай для меня хуже ада!
— Взамен прежнего дела вас ждет новая жизнь.
— Бессмертие?
— Бессмертие.
— А какое оно?
— Никто не знает.
— Невозможно представить?
— Боюсь, что да, Борис Александрович! Как же представить себе чудо, не встретившись с чудом? По вашей логике, мастер, Наполеон или Гитлер… я хочу верить, Борис Александрович, что там, на небесах, вы с ними не встретитесь, будут… умолять Всевышнего о новом походе на Москву?
Борис Александрович застыл. Вопрос, точнее — эта метафора, застали его врасплох.
— Одним словом, рай — не место для бездельников, — вдруг засмеялся отец Тихон.
— Именно! Именно! Небо не может лишить человека того, без чего человек — не человек! Это хуже любого наказания! Хуже ада! А Господь милосерден, мы это знаем… я, я… это знаю…
Просто я, — горячился Борис Александрович, — я знаю себя, и знаю… людей. Что такое бессмертие? Счастье или какой-то новый ужас? Когда миллиарды людей слоняются по раю…
— То есть Господь, вы думаете, не найдет для них занятия?
— А какое?
— То есть вы, мастер, предлагаете додумать… до конца, так сказать, до дна… что происходит с душой человеческой после самой смерти человека…
— Да, я хочу узнать, во имя чего я умираю!