Урна оказалась тяжелее, чем ожидал Константин. Под слоем пепла лежал свёрток, обёрнутый в промасленную ткань. Насквозь промёрзшими пальцами он развязал верёвку — наконечник, покрытый рунами, холодно блеснул в полумраке. Константину показалось, что наконечник источает жгучий холод, проникающий сквозь ткань перчаток, лишая кожу чувствительности.
«Быстро сделали… Копия. Но настолько точная, что Гиммлер не отличит», — подумал Лебедев, пряча артефакт под плащ, — «Оригинал Гугнира останется в штаб-квартире Аненербе до поры до времени, а этот подменыш отправится в Вевельсбург — в самое сердце 'Чёрного ордена. Потом я оригинал перевезу в свое поместье».
Он вышел наружу. Дверь в склеп захлопнулась с глухим стуком. Где-то вдали глухо каркнул ворон, и Лебедев невольно вздрогнул: казалось, потревоженные мёртвые шептали о его предательстве.
Перед поездкой в Вевельсбург, где он должен был лично вручить Гиммлеру наконечник Гугнир, Лебедеву предстояло выполнить главную часть плана — подменить артефакт на копию. Оригинал, пока, должен был остаться в штаб-квартире Аненербе, в его сейфе, а потом он его увезет в свой дом в Тюрингии и артефакт будет спрятанный так, чтобы даже самые дотошные эксперты СС не заподозрят подмену. Подготовка заняла сутки. Копия, которую он получил на кладбище Св. Матфея, советские мастера сделали идеальной: каждый завиток рун, каждый след рисунка из пересекающихся полосок-балок, так называемый, узор камасит — всё соответствовало оригиналу. Лебедев даже проверил под микроскопом, сравнивая с фотографиями из архивов Аненербе. Различий не было.
«Удивительна, как быстро они могли все сделать?», — подумал он, рассматривая железную поверхность под увеличительный стеклом, — «С другой стороны придет Берия к мастеру литейщику, кузнецу, ювелиру или кто там, мог это чудо делать… И скажет или страшная смерть в лагерях или орден на грудь и почет… Сделаешь быстро, день и ночь сидеть делать будешь».
Глава 24
Хранилище артефактов находилось в его полном распоряжении. Как гауптштурмфюрер СС и один из ключевых сотрудников Аненербе, он имел доступ к самым секретным коллекциям. Ящик с Гугниром стоял в отдельной комнате, за стальной дверью с кодовым замком. Лебедев ввёл код, услышав щелчок, открыл дверь.
Внутри царил полумрак. На полках, за стеклом, и в шкафах лежали артефакты, каждый из которых сам по себе мог бы изменить ход войны, если бы действительно обладал той мистической силой, которую ему приписывали. По мнению нацистов, верящих в их мистическую силу: древние рукописи, обломки мечей, странные устройства, чьё назначение было известно лишь посвящённым фанатикам — они представляли собой метафизическую мощь сакральной истории. Гугнир лежал в ящике из ясеня в центре, словно король среди своих вассалов. Лебедев достал копию, завернутую в ту же промасленную ткань, что и оригинал. Тщательно протер бумажными салфетками, снимая остатки масляной пленки. Потом аккуратно снял подлинник с подушки, ощутив его вес и обжигающий холод. На мгновение его охватило странное чувство будто кто-то наблюдает за ним.
«Но это всего лишь твое воображение Лебедев», — подумал он и положил копию на место подлинника, а оригинал спрятал в специально подготовленный футляр с ложным дном, — «Теперь Гиммлер получит то, что заслуживает. А настоящий останется у меня, в безопасности. Осталось только заглянуть в химическую лабораторию Аненербе… Ты охренеешь от шоу, рейхсфюрер».
Подмена останется незамеченной — даже при вскрытии сейфа копия будет неотличима от оригинала. Дверь хранилища захлопнулась с тихим металлическим щелчком, отозвавшись эхом в стерильной тишине подземелья. Константин двинулся по коридору, крепко прижимая к боку узкий футляр. Его шаги были размеренными, дыхание — спокойным, а в голове, вопреки адреналину, царила холодная, кристальная ясность.
Зал «Обелиск», погружённый в полумрак, казался еще более мрачным, чем в первый раз, когда Константин оказался в нем. На стенах и колоннах горели факелы, а сквозь окна зал заливал свет полной Луны. Но не смотря на огонь и желтые лучи ночного светила, атмосфера в гулком помещении мерцала каким-то бледным, мертвенным, сине-голубым светом. Двенадцать колонн, украшенных рунами, упирались в сводчатый потолок, где мерцала мозаика с чёрным солнцем. В центре, на каменном алтаре, лежала бархатная подушка с вышитым знаком «SS». Гиммлер, застывший спиной ко входу, отбрасывал на пол тень-химеру: его силуэт, растянутый до нелепости, напоминал богомола-исполина, замершего в молитвенной позе. Казалось, он годами репетировал этот момент, чтобы превратить историю в ритуальный спектакль.