«Час от часу не легче, твою мать!» — Константин чуть не поперхнулся, когда до него дошло, кто его будет осматривать. — «Пионер в области психиатрических исследований наследования, который выступал, разрабатывал, оправдывал и финансировал массовую стерилизацию и клиническое убийство взрослых и детей. Настоящий вурдалак от психиатрии! Но с другой стороны, разве у меня есть выбор?»
Константин за это время уже более или менее освоился со своей, так сказать, ролью и теперь больше испытывал любопытство. Ведь ему довелось разговаривать с людьми из эпохи прошлого века, в период, когда шла самая ужасная война двадцатого столетия. Тем более опыт оказался более чем экстремальный: он, с другой стороны, оказался в теле фашистского ученого. Оба его прадеда погибли в Великой Отечественной войне: один — сразу в сорок первом, другой — в составе армии 3-го Украинского фронта во время освобождения Будапешта.
Он лежал, слушая приемник, который Гиммлер называл «народным радио», и размышлял над тем, почему судьба избрала для него такой путь. И, честно говоря, в этот момент он едва находил в себе силы абстрагироваться от всей ситуации.
По радио шли восторженные реляции Гитлера об успехах на Восточном фронте. Константин, будучи историком, знал, что стоит за этими радостными воплями фюрера: сотни тысяч советских солдат, возможно, среди которых был и его прадед, сейчас гибнут в окружении, попадают в плен, наполняя концлагеря; города СССР горят от бомбежек, а колонны беженцев тянутся на восток Советского Союза. Эти мысли терзали его душу, временами заставляя от бессилия скрипеть зубами и забывать, что он историк, лишая его в такие моменты интереса, свойственного ученому.
Любопытно, что Марта Шмидт равнодушно реагировала на сводки с фронтов, не выражая особых радостных эмоций и, как он отметил, даже демонстрировала некую холодность. После очередных бравурных сводок она поджимала губы и незаметно вздыхала. Константин как-то не выдержал и спросил ее об этом, но она пробормотала что-то невразумительное и ушла от ответа со свойственным ей простодушием. Однако причины ее странного поведения открылись ему немного позже.
В этот день, ближе к полудню, он имел пространный разговор по телефону с Вольфрамом Зиверсом.
— Добрый день, доктор Тулле. Я рад, что вы, несмотря ни на что, остались живы и продемонстрировали всем нам пример несгибаемой германской воли.
Константин поздоровался:
— Благодарю вас, господин генеральный секретарь.
Зиверс со свойственной ему прямолинейностью начал посвящать его в свои планы:
— Франц, как только позволит ваше состояние, я хотел бы вместе с вами сосредоточиться на экспериментах, которые мы планируем с гауптштурмфюрером Августом Хиртом. Очень хочу привлечь вас к работе. Ваши разработки новых методологий для наших антропологических исследований прекрасны. Знаю, вы недолюбливаете Августа, считаете его работу слишком жестокой. Но, мой друг, суровая правда истинной сути исследований иногда обязана переходить этические рамки в поиске зерна знаний. Вспомните великих ученых древности…
— Гауптштурмфюрер Август Хирт — чудовище, — не выдержал Константин Лебедев. — Я говорил и еще раз повторю: его методы и действия неприемлемы для настоящего ученого.
«Еще один проклятый упырь!» — подумал он, едва не озвучив свои мысли вслух, но вовремя одернул себя. — «Зря он тогда не подох от иприта, а предпочел ставить эксперименты на заключенных концлагерей».
По-видимому, эскапада Лебедева привела Зиверса в замешательство, потому что лишь после секундной паузы он сказал:
— Франц, вы добрый немец и великодушный человек, но мы должны быть беспощадны к врагам фюрера и Рейха. Мы в кольце врагов, и поэтому никакой пощады и угрызений совести!