По-видимому, авторитет доктора возымел свое воздействие.
— Это уже другой разговор, Франтишек, — оттаяла Марта Шмидт. — Я верю тебе, но ты после ранения стал совсем другим. Впрочем, если доктор Рюдин так считает, то я и в самом деле съезжу в поместье, оставив тебя одного. Через пять-шесть дней я закончу делать перевязки твоих рук и уеду. Как раз нужно помочь Вальтеру собрать яблоки, груши и овощи, сделать заготовки. Когда идет такая война, нужно создавать запасы. Я пережила Великую войну и знаю: надо заранее заботиться. Мне тогда было двадцать семь лет, когда мы бежали в Европу, но я хорошо помню, что такое голод и нужда, когда нечего есть и голод лишает тебя рассудка…
— Бежали в Европу? — переспросил Лебедев.
Марта сначала посмотрела на него удивленно, потом понимающе кивнула:
— Мой первый муж был офицером императорской армии, служил в Добровольческой армии Петра Николаевича Врангеля. Он в их рядах страстно боролся против большевиков и погиб во время боев у поселка Хорлы. Я осталась одна в непростой ситуации. Вокруг война, голод, озлобление… Но Бог не оставил меня. У нас был друг семьи, Эрих Шмидт. Он через начальника штаба Макса Бауэра занимался поставками немецких товаров через Стамбул… Наверное, предосудительно вот так сразу после гибели мужа выходить замуж за его друга, но времена были тяжелые, без мужского плеча и защиты одной молодой женщине не выжить. Я вышла замуж за Эриха, и после завоевания Крыма большевиками мы бежали на одном из кораблей сначала в Стамбул, а потом в Германию. Но и здесь несчастья не оставили меня. Через некоторое время Эрих умер от испанки, я же, тяжело переболев, осталась жива, но потеряла новорожденного сына. Благодаря вашему отцу, который не только имел общие дела, но и дружил с Эрихом, я обрела дом и защиту. Тем более тогда же случилась весьма прискорбная утрата в вашей семье — умерла ваша матушка.
— То есть получается, что вы русская?
«Вот так дела!» — ошарашенный Константин сел в кресло и откинулся на спинку.
— Да, урожденная Мария Красновская. Германия стала моей второй родиной. Я взяла фамилию мужа и изменила имя, став Мартой Шмидт.
Глава 5
Оставшись один, Константин Лебедев в полной мере осознал своё положение попаданца. Во-первых, он остался наедине со своими мыслями и мог спокойно и трезво размышлять о своём положении. Во-вторых, у него появилась возможность тщательно исследовать свой дом, чтобы как можно точнее имитировать Франца Тулле. Всё это привело его к мысли, что, как бы фантастично ни выглядело происходящее, теперь это его окончательная реальность. Будет ли в будущем у него возможность вернуться обратно или нет, покажет время. А сейчас он — Франц Тулле, нацистский учёный, сотрудник «Аненербе», близко знакомый почти со всеми ключевыми идеологами расовой теории.
«Хреново, бля… — размышлял он, провожая взглядом Марту Шмидт, которая отправилась на вокзал. — По-видимому, у вселенских механизмов судьбы на меня определённые планы». Он вздохнул и помахал домоправительнице рукой, стоя у окна.
Перед отъездом Марта сняла повязки и с удовлетворением заметила, что за две недели, прошедшие с момента его тяжёлого ранения, ожоги затянулись, образовав слой новой, ещё очень тонкой и ранимой кожи. И она наложила небольшие повязки лишь прикрыв кожу от внешнего воздействия. В благодарность он обнял «свою кормилицу», но, честно говоря, Лебедев с нетерпением ждал, когда она покинет его.
До этого момента Константин много времени проводил у окна: наблюдал за жизнью нацистской Германии, запечатлевая в своём сознании образы людей той эпохи. Несколько раз он выходил из дома, прогуливаясь по тихим берлинским улочкам старого города. Он дышал воздухом, наполненным лёгкими волнами гари от паровозных дымов с железнодорожного вокзала, расположенного в паре километров. Впрочем, от этого запаха ему становилось «нехорошо», и подкатывала дурнота. Но зато колоритность образов людей и вещей той эпохи не шла ни в какое сравнение с кинохроникой, которую он видел. Он уже в полной мере ощущал себя частью эпохи. Иногда накатывала острая печаль по дому, но Лебедев гнал от себя эти мысли, понимая, что сейчас ему не подвластны изменения в жизни. Самыми тяжёлыми были мысли о матери и отце, оставшихся в «той» эпохе.