— Слушаюсь, гауптштурмфюрер, — ответил тот, умело выруливая на дорогу и дальше на один из широких проспектов.
Через затемнённые стёкла Opel Kadett перед Константином Лебедевым открылась панорама имперской столицы Третьего рейха, города, который постепенно начинал погружаться в тревожную атмосферу военного времени.
«Наверное, когда-то улицы Берлина были шумными, оживлёнными, весёлыми, беспечными, а теперь дышат напряжённым ритмом, который задаёт война», — думал он. — «Зачем тебе, безумный Адольф, это было нужно? А ведь я нахожусь во времени своих прадедов и, вполне возможно, увижу своими глазами настоящую Великую Отечественную войну, я её переживу, как пережили её они… Если переживу».
Он невольно вздрогнул от этой мысли и решил пока не думать об этом.
Массивные здания в стиле нордического классицизма и новой нацистской архитектуры возвышались по обеим сторонам широких проспектов. Их серый камень казался ещё более холодным и мрачным под свинцовым небом ранней осени. Эти огромные сооружения хранили безликое молчание, словно уже слышали мёртвенный зов египетских пирамид, римского Колизея, окровавленных ацтекских ступеней и других древних «колоссов», которых поглотила безжалостная судьба создателей великих империй, основанных на попрании добра и любви к жизни. От гнетущей серости даже не спасали яркие, огромные красные флаги со свастикой на фасадах зданий. Напротив, они трепетали на ветру, подобно сумасшедшему человеку, бьющемуся в болезненных конвульсиях, и от этого на душе становилось ещё более тревожно. Витрины многих магазинов заклеены крест-накрест бумажными лентами — жители столицы, несмотря на все заверения Гитлера, что ни одна бомба не упадёт на Берлин, на всякий случай приняли свои меры защиты от возможных бомбардировок.
Мимо взгляда Лебедева проплыли, как столпы Атлантиды, величественные колонны Бранденбургских ворот. Построенные в классических очертаниях архитектором Карлом Готтгардом Ланггансом по распоряжению прусского короля Фридриха Вильгельма II, они неожиданно ментально возродились новой ролью благодаря фантазиям одержимого человека, став печальным обликом, олицетворяющим имперские амбиции Третьего рейха.
«По приказу Гитлера значительно расширили семикилометровый проспект, где они находились…», — вспомнил Константин.
— Я с парнями шёл в пятой колонне, — сказал Густав.
— Что? — переспросил Лебедев.
— Я говорю, шёл в пятой колонне в январе тридцать третьего года, после того как старина Гинденбург назначил нашего любимого фюрера рейхсканцлером. Вечером мы по его призыву вышли с факелами, чтобы показать всем, кто теперь стоит на защите германского народа, и показали, кто вернёт справедливое величие Родине.
— Ты участвовал в факельном шествии в январе тридцать третьего года? — спросил Константин. — Расскажи.
— Я был в одном из охранных отрядов… Но по порядку. Плотник! У меня была небольшая столярная мастерская, свой грузовик, я возил простую мебель по деревням и пригородам, но кризис вконец разорил мою семью, и мы начали голодать. Мой маленький сын, Карл, заболел и умер. Моя жена Элеонора находилась на грани помешательства. Было от чего прийти в отчаяние… В молодости я был неплохим боксёром, в нашем полку мне не было равных среди солдат…
Он поднял одну руку, покрытую короткими рыжеватыми волосами. Кулачище у него действительно был крепкий, на вид очень весомый, как булыжник.
— И приятель по рингу, бывший фельдфебель, что воевал со мной в одном грязном окопе, позвал меня вступить в охранный отряд партии. А что? Подумал я… Дело мне знакомое. Мне дали униформу, определили довольствие, моя семья больше не голодала, — продолжил Густав. — Мы охраняли собрания партии, помогали разбираться с коммунистами и социал-демократами. Когда профсоюзы попытались нам помешать, мы с парнями поработали с парочкой их тщедушных вождей и решили проблему по-своему, как умеют делать простые парни… В одной из потасовок мне камнем знатно пробили черепушку. Но парни из партии не забыли меня, решили поберечь старину Густава, — он хохотнул. — Я уже не принимал участия в собачьих сварах, а сидел за рулём в сторонке, поплёвывая и иногда смотрел, чтобы какая-нибудь крыса-коммунист или демократ не улизнули ненароком. А когда фюрер получил пост рейхсканцлера, мы все как один вышли с факелами и прошли маршем через ворота. Я тогда, скажу вам, даже не представлял до этого, какая мы сила, пока не увидел всех парней с факелами… Мы шли тысячами, тысячи могучих мужчин за своим фюрером, и ни одна сила не могла нас остановить. Скажу вам, гауптштурмфюрер, вот тогда я понял, какая сила в нашем фюрере.