«Словоохотливый у меня водила. Может, и к лучшему — всё на языке», — подумал Лебедев, слушая Густава.
— Останови, я хочу немного пройтись.
Автомобиль плавно остановился у обочины проспекта. Густав проворно выскочил и открыл дверь Лебедеву.
— Оставайся здесь. Я немного подышу свежим воздухом.
— Слушаюсь, гауптштурмфюрер.
На Унтер-ден-Линден маршировали колонны солдат в серой униформе, направляясь в сторону вокзала. Они отбивали громкий, чёткий ритм по брусчатке так слаженно, что звук их сапог эхом отражался от стен зданий.
Прохожих на улице было немного. В основном женщины в строгих платьях спешили по своим делам, из них две немки с восторженным выражением на лице толкали перед собой детские коляски.
«Наверное, соискательницы почётного креста немецкой матери», — подумал Лебедев, провожая их взглядом.
Пожилые берлинцы с озабоченными лицами стояли в небольшой очереди у продуктового магазина, где в витрине висели образцы шестидесяти двух продовольственных карточек нормированного распределения продуктов, введённых два года назад.
На перекрёстке — пара регулировщиков в чёрной форме СС старого образца. Они чёткими и властными жестами регулировали всё движение по широкому шоссе. Лебедев, заложив руки за спину, не спеша шёл вдоль проспекта.
«Пожалуй, сейчас мне предстоит самый сложный экзамен. Я уже не смогу больше прятаться в своём чудесном доме, а мне предстоит напрямую столкнуться с кучей людей из общества „Аненербе“. Многие из которых „меня“ знали лично и, по-видимому, очень неплохо. Чёрт побери, если бы я знал, что так всё сложится… Лучше бы я прикинулся немым и ещё глухим. Контузило, и все дела. Но теперь нужно будет быть предельно внимательным и собранным», — подумал он и, вздохнув, остановился.
На его пути расположилась позиция ПВО. Первые бомбёжки Берлина советской и английской авиацией не прошли бесследно — у большинства административных зданий появились затянутые маскировочными сетями зенитные орудия, а сквозь тонкую пелену редких облаков проглядывалась массивная тень дирижабля воздушного наблюдения. Двое зенитчиков лениво курили под стеной, сидя на мешках с песком. Увидев офицера, они бросили окурки и, вытянувшись, вскинули руку.
— Хайль Гитлер! — ответил Константин.
На столбе рядом с уличной афишной тумбой Морриса, заклеенной пропагандистскими плакатами, призывающими к победе и прославляющими фюрера, заработал громкоговоритель. Сначала проиграл военный марш, а потом началась трансляция новостей с фронта. Вокруг, как по волшебству, собралось три или четыре десятка человек, которые весело и оживлённо стали обсуждать успехи немецких войск в Советской России, на Восточном фронте.
Лебедев вернулся к машине, сел на заднее сиденье и коротко бросил водителю:
— Поехали.
Потом, пару минут подумав, сказал:
— Густав, вечером я хочу сам управлять автомобилем. Попробую…
— Как скажете, гауптштурмфюрер.
Они проехали район Митте, особенно тщательно охраняемый от налётов вражеской авиации. Здесь многочисленные зенитные точки несли дежурство у всех правительственных учреждений. По ночам Константин иногда слышал далёкие звуки сирен воздушной тревоги, что хоть и редко, но становилось обычным явлением для Берлина 1941 года. А как иначе? Город живёт в постоянном ожидании налётов союзной авиации, хотя пока они ещё не носят массового характера.
Новая Рейхсканцелярия (которая через пять лет превратится в руины и станет последним логовом Гитлера) вытянулась вдоль проспекта неприступной крепостной стеной. Её монументальная архитектура, призванная демонстрировать мощь и несокрушимость режима, подавляла своими масштабами. На ступенях перед входом застыл караул из подразделения «Лейбштандарт Адольф Гитлер» в парадной форме — чёрные длинные шинели, чёрные блестящие каски, белые ремни и портупеи, на плече — карабины. Над караульными, с тщательно подобранными нордическими профилями лиц, распростёр свои гигантские крылья, словно посланник Зевса, имперский орёл. Но ни мощь архитектуры, ни вышколенный караул, и уж тем более монументальный барельеф гордой хищной птицы не помогут фюреру. Придёт время, и из глубокого подземного фюрербункера вынесут тела Евы Браун и самого Гитлера, чтобы сжечь их в саду Рейхсканцелярии.
А вот в рабочих районах картина немного иная: здесь больше следов бомбардировок, так как здесь сосредоточены заводы и фабрики, работающие на вермахт, но постов ПВО немного, поэтому некоторые дома стоят с заколоченными окнами. Константин заметил, что здесь очень много детей в форме гитлерюгенда — в светло-коричневых рубашках с чёрным галстуком и в чёрных вельветовых шортах до колен. Они самоотверженно разбирают завалы развалин после последней бомбёжки, собирают осколки бомб и зенитных снарядов, помогают жителям квартала, разнося продукты и вещи. В одной из развёрнутых палаток совсем ещё молодые ребята из гитлерюгенда организовали медицинский пост и оказывают всем нуждающимся медицинскую помощь. Над палаткой развевалось красное полотнище с белой полосой посередине и чёрной свастикой, вписанной в ромб.