Он подошел к письменному столу, заваленному бумагами. Некоторые помечены грифом «Geheim» (секретно). На правом краю — папка с пометкой на корешке «Tibet-Expedition» и аккуратная стопочка фотографий археологических раскопок.
Среди этой «бумажной пересечённой местности» небольшим айсбергом возвышалась великолепная печатная машинка Olympia Elite 1929 года, произведенная компанией AEG. Константин затворил дверь и, сев за стол, пару раз щелкнул клавишами.
«Великолепно! Настоящая немецкая печатная машинка! Лучшая в своем классе», — он не удержался и восхищенно провел ладонью по клавиатуре. — «Механический привод на прочной металлической конструкции, очень четкая печать с возможностью использования копировальной бумаги. А литеры! Сегментная система расположения, корзина с литерами, каретка с валиком, механический переводчик строк, регулировка силы удара, двухцветная лента, табуляция и переключение регистра… Не мудрено, что некоторые технические решения используются в современных устройствах ввода текста».
И довершал интерьер еще один современный элемент эпохи новейшего времени — телефонный аппарат на столе, необходимая связь с внешним миром.
«Да-а, неплохо ты устроился… Франц Тулле», — восхищенно подумал он, понимая, какой исторический пласт у него в руках.
Константин на пару минут позабыл, что он не только сотрудник Аненербе, но и офицер зловещего СС.
То, что он увидел в следующее мгновение на столе, вернуло его к реальности и дало надежду на решение некоторых важных загадок — перед ним лежала небольшая книжица в кожаном переплете, с записями ганзейского купца.
«А вот и ты… Моя прелесть. Давно не виделись…», — подумал Лебедев, беря в руки дневник немецкого купца.
Глава 8
Основную часть дневника занимали сухие отчёты о торговых сделках и рутинных происшествиях на корабле. Между страницами, словно жемчужины в раковине, попадались лаконичные заметки о посещённых землях — конечно, бесценный материал для историка, но сейчас Константин искал иное. Пальцы скользнули по пожелтевшим листам, пока внезапно взгляд не зацепился за странный фрагмент. Здесь, среди скупых записей о ветрах и грузах, расстилалось подробное повествование, от которого замерло дыхание…
'Я, Дитрих фон Любек, купец из славного города Любека, члена достославного Ганзейского союза, пишу сии строки дрожащей рукой в день святого Михаила лета Господня 1387. Возвращаясь с торговой миссии из Бергена, где я успешно сбыл партию фландрских сукон, византийских вин и закупил норвежскую сушёную треску, наш когг попал в жестокую бурю у берегов Ютландии. Но Волею милостивого Господа и всех святых нас прибило к небольшому заливу, на неизвестном острове, где мы вынуждены были встать на якорь, дабы переждать непогоду и починить разрушенные непогодою снасти.
На третий день вынужденной стоянки, измученный бурей, что едва нас всех не погубила, и встревоженный мыслями о безызвестной кончине своей в ледяном море, я прилёг отдохнуть на палубе, укрывшись тёплым плащом. Незаметно для себя я погрузился в глубокий сон. Мне снились удивительные видения: величественные чертоги, подобные тем, что описывают скальды в своих сагах, могучие воины в сверкающих доспехах и седобородый старец с вороном на плече, чей единственный глаз, казалось, пронзал самую душу. Проснувшись в холодном поту, я почувствовал странное беспокойство и непреодолимое желание сойти на берег. Отправив людей на поиск пресной воды, я сам пошел, повинуясь неизвестному могущественному зову, идущему в мое сердце не известно откуда.
Пляж дышал солёной свежестью отлива, когда мои ноги погружались в зернистый песок, оставляя за собой цепочку чётких отпечатков. Ветер, пропитанный запахом водорослей и дальних штормов, нёс с собой крики встревоженных чаек, но внезапно что-то вспыхнуло в луже, оставленной отступающей морской волной. Искра, холодная и непохожая на солнечный блик, заставила замереть мою душу. Я благоговейно, предчувствуя божественное провидение, опустился на колени, счищая влажные пласты песка, пальцы наткнулись на ребристую поверхность — не на камень, слишком гладкий, не на раковину, слишком тяжёлый.