Вдоль плаца тянулись мрачные одноэтажные бараки, выстроенные в безупречно ровные ряды.
«Господи, сколько же страданий и смертей впитали эти серо-коричневые стены?» — подумал Лебедев, проезжая мимо них к комендатуре.
Двери бараков были распахнуты — обязательное «проветривание», циничная имитация заботы о гигиене. Сквозь проёмы виднелись обшарпанные трёхъярусные нары без матрасов, где ночью люди спали, тесно прижавшись друг к другу. Холод, голод и болезни были их вечными спутниками.
В отдельном «карантинном» бараке для новоприбывших условия были особенно невыносимы. Многие не доживали даже до перевода в основные бараки — своеобразный естественный отбор. Каждое утро их тела, предварительно обобранные до нитки, свозили к крематорию на железных тележках. Лагерь работал как отлаженный механизм смерти, и исключений не существовало.
Утро начиналось с построения на плацу, долгой переклички и распределения на работы. Изнурительный труд до темноты — в каменоломне, на кирпичном заводе, в оружейных мастерских. Вечером — снова перекличка, подсчёт живых и мёртвых.
За малейшую провинность — карцер или «стойка»: часами стоять неподвижно под дождём, на морозе или под палящим солнцем. Для особо «провинившихся» — гестаповский подвал с камерами пыток, где палачи оттачивали своё мастерство. Оттуда не возвращался никто.
Лебедев взглянул на часы — начало десятого. С восьми утра заключённые стояли на поверке под противным осенним дождём. В мокрых полосатых робах, с поднятыми головами, они напоминали тени — измождённые лица, потухшие глаза. Слышались лишь резкие команды охранников и лай собак. Эсэсовцы в чёрной форме, укрывшись под навесами, наблюдали за каждым движением. Периодически из строя выдёргивали тех, кто не выдержал и рухнул от бессилия.
Константин понял: администрация намеренно затягивала поверку, превращая её в изощрённую пытку. Холод и сырость должны были сломить последние проблески сопротивления, вытравить в людях всё человеческое.
Но в его душе теплилась надежда: даже здесь, в сердце тьмы, оставались искры человечности — в тайной взаимопомощи узников, в их немой солидарности перед лицом смерти.
Лебедев на мгновение закрыл глаза и сжал веки. Впереди был долгий день «научной работы», от одной мысли о которой его тошнило. Как бы он ни пытался абстрагироваться, осознание того, где он находится, давило на психику тяжёлым грузом.
Но выбора не было. Придётся играть свою роль до конца, стараясь хоть как-то облегчить ужас вокруг.
У комендатуры он вышел из машины. Его встретил комендант Ганс Лориц — человек, олицетворявший собой саму суть педантичной жестокости Третьего рейха. Высокий, грузный офицер СС в безупречно отглаженной чёрной форме с серебряными нашивками и знаками различия. На левом рукаве — повязка со свастикой, а сапоги, начищенные каким-то несчастным узником до зеркального блеска, отражали мутный свет, падающий на лужи между камней плаца.
Массивное лицо с тяжёлым бульдожьим подбородком застыло в маске высокомерного спокойствия. Холодные серые глаза цепко и безжалостно смотрели из-под нависших бровей, а тонкие губы были плотно сжаты, выдавая внутреннее напряжение человека, готового в любой момент проявить жестокость. Тёмные волосы коротко подстрижены по-военному.
«Бывший пекарь», — вспомнил Константин его биографию. — «Почему тебе не печь дальше? Готовил бы каждое утро булочки для немецких детей…».
— Хайль Гитлер! — вяло отсалютовал комендант, подняв указательный палец в чёрной кожаной перчатке. — Одну секунду, гауптштурмфюрер.
Он отвернулся и подозвал охранника, чтобы отдать несколько приказов. Его распоряжения были кратки и чётки, не допуская двоякого толкования. Голос звучал ровно и бесстрастно, даже когда он приказывал о расстреле.
— Прошу, — коротко бросил он Лебедеву. — Этот мерзкий сброд нужно держать в железных тисках. Любое послабление они воспринимают как слабость… Им нужна только железная дисциплина, основанная на страхе.
В его кабинете царил идеальный порядок. На массивном дубовом столе документы были разложены ровными стопками, письменные принадлежности выстроены как по линейке. Даже пепельница сияла пустотой — Лориц поддерживал железную дисциплину во всём. Любой, даже самый незначительный проступок узника, по его мнению, должен был караться единственно возможным наказанием — быстрым и беспощадным лишением жизни. Меньше хлопот с содержанием и наглядный урок для остальных.
На стене за его спиной висел огромный портрет фюрера и карта Великой Германии. На противоположной стене — застеклённый шкаф с книгами по управлению, военному делу и расовой теории. Все корешки были выровнены с немецкой точностью. И среди этого порядка — чёрно-белая фотография: молодая симпатичная женщина держит под руку Ганса Лорица в окружении двух улыбающихся детей.