«Вот же блять…», — вздохнул про себя Лебедев, впрочем, он вел себя, тихо стараясь не привлекать внимание сидящего на троне.
Гиммлер, обладающий достаточно жалким физическим телосложением — долговязый и худой, казалось, полностью растворился в древнем величии, которое, по его мнению, передавал трон. Многие, кто видел его на троне, отмечали его необыкновенное преображение — место не только возвышало его физически, но и усиливало его внутреннее ощущение принадлежности к древнему арийскому наследию, которое он будет возрождать, не считаясь ни с какими жертвами. Бледное, вытянутое лицо застыло в бесстрастной маске, а очки с круглой металлической оправой создавали выпуклую тень на впалых щеках и только глаза — холодные, колючие — выдавали его напряжённое внутреннее состояние.
Человек, по чьему приказу убили миллионы человек, подвергая мучительной смерти, верил, что сидит на троне короля Генриха Птицелова не случайно. Для Гиммлера этот трон был не просто артефактом, а дарованным лично ему символом преемственности силы древних германцев. Он истово верил, что трон германского короля из прошлого, воплотился в сакральный ключ, открывающий ему, и только ему, мистическую власть на создание своего ордена — современное воплощение древнего духовного союза.
Факелы мерцали, и свет в зале то гас, то разгорался вновь, заставляя смешанные тени на троне, оживать причудливой игрой, словно полупрозрачные образы прошлого вели мистический хоровод вокруг сидящего рейхсфюрера. Гиммлер слегка склонил голову с закрытыми глазами, погрузившись в свои мысли. Он даже не заметил вошедших людей.
«Ты наверное видишь себя не просто рейхсфюрером СС и охранителем наследия саксонских королей, древним жрецом старинной веры, пророческой фигурой — ты наверное фанатично убежден, что ты есть вселенский „Избранный“, перст древних богов», — думал Лебедев, глядя, как завороженный, на этот перфоманс мистического фарса, — «Господи милосердный, какой же ужас рождается и выходит из бездны, когда ты по ошибке, даешь абсолютную власть над Жизнью человеку одержимому лживыми призраками прошлого…»
Наконец Гиммлер вышел из транса.
Глава 14
— Мой дорогой Франц подойдите, — голос Гиммлера был низким, но чётким, проникающим в самые глубины сознания.
Лебедев, решительно поборол свой внутренний трепет и уже без тени замешательства шагнул к трону.
— Хайль Гитлер! — вскинул он руку в нацистском салюте.
Гиммлер коротко, как показалось Константину, пренебрежительно, кивнул в знак приветствия и вяло поднял руку салютуя, потом жестом предложил ему сесть напротив, на небольшой стул в готическом стиле. Между ними пролегало расстояние всего в несколько шагов, но эти шаги разделяли целую пропасть — пропасть власти, иерархии, мистического тщеславия и идеологической дисциплины.
— Мой дорогой Франц, ваше появление здесь, — начал Гиммлер, приняв более свободную позу и скрестив пальцы перед собой, — говорит о том, что вы, как мой самый способный сотрудник, готовы вновь доказать свою преданность Рейху. Однако это место не для праздных разговоров и тем более не для констатации ошибок, как считают некоторые… Что вы нашли мой дорогой Франц?
Он говорил ровным и очень спокойным голосом, но каждая фраза была точна. Гиммлер внимательно смотрел на Лебедева.
Константин достал портфель и положив его на колени и кратко изложил информацию о своем посещении концлагеря. Он коснулся лишь общих событий не касаясь главного. В ходе разговора он отметил удивительную манеру Гиммлера: рейхсфюрер, в отличие от других высокопоставленных офицеров рейха, абсолютно не повышал голос, не доминировал грубой силой — его власть заключалась, в другом, в жуткой, почти дьявольской, беспристрастности и методичной расчетливости.
Наконец Лебедев приступил к самой непростой части разговора: он спас девушку из концлагеря, еврейку, чьи пророчества имели двойственное звучание и были похожи больше, как гипнотические видения или глубокие предсказания будущего. Именно ради нее он, понимая опасность, бросил вызов доктрине самого жестокого режима и должен убедить человека ведущего непреклонную борьбу на уничтожение с еврейским народом.
— Рейхсфюрер, — начал он, сдержанно склонив голову, — благодарю вас за возможность вести это дело. Я осознаю, что то, о чем сейчас пойдет речь, произведет впечатление, почти противоречащее нашей текущей политике, но я прошу прежде выслушать меня, как вы это всегда делали.