Он сделал паузу и обвел всех присутствующих взглядом.
— Сегодня мы принимаем в наше священное братство германского духа, новых членов, которые станут нашими братьями.
Торжество не сопровождалось магическими действиями или псевдо-ритуальными манипуляциями. Все выглядело строго и упорядоченно. Каждый из присутствующих шагнул к центру круга, к символу, и поднимал правую руку салютуя. Слова обета звучали сухо, мертво, словно зарифмованные командные строфы, но одновременно эмоционально:
— Я клянусь верностью новому миру. Верностью братству. Верностью нашему пути…
После каждого произнесенного текста лидер делал шаг вперед, держа руку на небольшой металлической чаше с углями. Он подходил к каждому новому адепту и протягивал ее вперед. Тот клал в нее небольшую пергаментная ленту с выжженными рунами, ее сгорание в углях символизировало «очищение» от слабостей прошлого. Это был их акт «единения» и «прощания со старыми мирами».
Никакого мистицизма в этом не было: лишь показная строгость, дисциплинированность и фанатичная фетишизация древних символов, которые они, переосмысляя, стремились возвести в официальный ритуал, как дань своей концепции расового превосходства.
Глава церемонии вышел в центр комнаты и поставил чашу с углями. Факелы догорели, почти одновременно погружая все в непроглядную темноту. Но в центре зала, там, где находилась чаша с углями и мозаика «Черного солнца» по его контуру стали появляться небольшие язычки пламени и через несколько секунд весь контур покрылся огнем.
Просто огонь, ничего сверхъестественного, но эмоциональное воздействие всей композиции и торжественности было таким мощным, что казалось зал погрузился в странный, едва уловимый, поток энергии, хлынувший через каменный пол вверх, наполняя символ внутри круга тёмным, живым светом. На мгновение Лебедеву казалось, что само «Черное солнце» ожило, вращаясь или вибрируя, открывая дверь в измерение, которое могло быть либо вечной тайной, либо вечной тьмой.
Когда пламя утратило свою яркость, участники опустили головы в молчаливом благоговении. Они знали: сегодня произошло их перерождение и единение с этим символом и силами, которые он представлял. Возможно большую часть церемонии они ещё не поняли и не осознали, или, возможно, не должны были. Но в тишине Зала Северной Башни осталось ощущение чего-то древнего и превосходящего человеческую жизнь и это осталось с каждым из них.
Церемония закончилась так же тихо, как началась. зазвучал звук рога… Члены собрания один за другим, в отсветах огня покидали зал, их шаги отскакивали от стен, подчеркивая пустоту пространства. А в тени центрального круга постепенно угасало «Черное солнце». Его лучи исказилось в отблеске последних угасших углей, оставаясь неподвижным символом крови невинных, фанатизма и в конечном итоге забвения.
Рано утром Константин Лебедев был приглашен на завтрак к Рейхсфюреру. Ничего примечательного в этой встрече не было. Гиммлер пребывал в прекрасном настроении: германские войска подступали почти к Москве, англичане «трусливо сидели на своём проклятом острове» окруженные со всех сторон немецкими подлодками, численность СС росла — поэтому источал благодушие.
С удовольствием рассуждал на философские темы, касательно расовых вопросов, много и монотонно транслировал свои мысли и идеи насчет древней истории Германцев. Константину временами хотелось подойти к нему и воткнуть нож для сливочного масла прямо в его тщедушную грудь.
Наконец Лебедев сел в машину.
«Проклятый Куринный герцог, а не реинкарнация Генриха I Птицелова», — подумал он, окинув взглядом стены Вевельсбурга, потом откинулся на сиденье и закрыл глаза.
Густав Ланге завел мотор и повез шефа обратно в Берлин. Константин добился своей цели, но вместо радости он чувствовал сильнейшее физическое и моральное опустошение, дикая усталость давила на плечи словно он сутки таскал тяжести.
Глава 15
В Берлине он застал Маргариту все в том же заторможенном состоянии прострации.
— Как можно было сотворить такое с бедной девочкой? — прошептала Марта Шмидт, встречая его.
«Ты не поверишь, это происходит не так далеко от Берлина… Там тысячи таких. И это только начало. Просто вы не хотите этого знать. Или делаете вид, что не знаете», — подумал он.
Лебедев не стал ей отвечать на вопрос, только махнул рукой:
— Позже, я тебе все объясню. Как она?
Он едва переставлял ноги, будто каждое движение давалось ценой переломанных костей. Усталость навалилась свинцовой пеленой — веки слипались, мысли путались как в клубке ниток, где невозможно отыскать конец и начало, поэтому решил, что форсированная реабилитация Маргариты, «с ходу», не приведет ни к чему хорошему. У него разрывалось сердце, но как бы ему этого не хотелось: обнять ее, прижать к себе — пока стоит проявить терпение и выдержку.