Но ноги сами направились к двери её комнаты, а он сжал кулак и вонзив ногти в ладонь остановил себя.Он вспомнил лагерные фото из досье… Тут же из подсознания всплыли образы концлагерей из книги по Нюрнбергскому процессу — груды очков, спутанные волосы в мешках, заскорузлая обувь, абажуры из человеческой кожи, топки печей, забитые дистрофическими трупами… Без имени. Без прошлого. Просто номера. И её лицо на одном из снимков.
«Нет. Не сейчас», — всплыл возглас разума, где-то в глубине сознания, — «Я вырвал ее из жерновов системы, созданной чтобы перемалывать кости и души… Что я от нее хочу?»
Он не психиатр и не знает, что делать, поэтому прежде стоит обдумать все свои действия. Он несет за нее всю ответственность и на время, должен, ради нее, позабыть о своих чувствах. Для него уже было важно, что удалось вырвать Маргариту из лап безжалостной машины уничтожения, созданной Третьим Рейхом для таких, как она.
Марта Шмидт доложила шепотом:
— Сначала ела только крошки. Но потом я смогла ее уговорить нормально поесть… Лежит, смотрит в стену. А ночью…
Экономка сжала фартук, будто пытаясь сдержать дрожь и слезы.
— Первую ночь кричала, как раненый зверёныш. Я зашла, а она ищет, ищет руки, чтобы спрятаться, так она и просидела всю ночь прижимаясь ко мне.
Марта Шмидт, обладая невероятным обаянием и добротой, смогла расположить к себе искореженную душу Маргариты Беловой. Поэтому, по словам Марты, «гостья», как она стала называть девушку, сегодня уже ведет себя вполне спокойно, и ест хорошо, но мало, больше просто лежит комнате. Она взялась за нее со свойственной ей энергией и окружила теплой и заботой: отмыла девушку, расчесала, подстригла ногти, предварительно отмыв их в горячей воде и переодела в одно из своих старых платьев, которое носила, будучи моложе. Платье висело на Маргарите мешком, еще больше подчеркивая ее истощённость. А так как с началом войны карточки ввели не только на продукты, но и на одежду, то купить ее можно было только по специальным купонам. Но Марта пообещала отнести несколько своих старых платьев портнихе, перешить их по размеру и возможно изменить фасон «более модная одежда скорее вылечит ее» утверждала она. Или, как вариант, предложила сходить на специальный аукцион, организованный местными отделением партии НСДАП и ее подразделением по делам евреев Judenreferate. Там достаточно дешево продавалась «приличная одежда» конфискованную у врагов Рейха. Константин строжайше запретил ей это делать и согласился на перешив одежды, пообещав в дальнейшем выделить средства на ее покупку в специальном магазине для офицеров СС и их семей.
Все это она рассказала ему между делом собираясь провернуть еще одно важное дело, пока он здесь. Поэтому пока Константин приводил себя в порядок с дороги, Марта заставила Густав Ланге отвезти ее «Службу доверительного управления имуществом» (Verwaltung von jüdischem Vermögen) организации, которая была ответственна за управление конфискованной еврейской собственностью и чтобы там раздобыть небольшую кровать для «гостьи».
Как только Марта Шмидт уехала Константин, несколько раз подходил к двери в ее комнату, но уходил, потом снова возвращался, прислушивался… Наконец не выдержал, спустился из своего кабинета в комнату Марты Шмидт, где находилась Маргарита, чтобы хотя бы, как он думал «посмотреть на нее».
Комната Марты Шмидт была небольшой и аскетичной: узкая кровать с выцветшим одеялом, комод с потрескавшейся эмалью, на стене — икона и фотография мужчины в форме царской армии. Воздух пропитался запахом ромашкового отвара и воска — похоже Марта пыталась лечить раны тем, что имела. Маргарита лежала на спине, руки вдоль тела, будто прикованные. Солнечный свет, полосами пробивавшийся сквозь щели в тяжелых шторах, подсвечивал её худое тело, подчёркивая рёбра, выпирающие, как у голодающей птицы. Синяки на бёдрах, ссадины на запястьях, шрамы от ударов плетью — каждый след кричал о пытках громче, чем она сама.
Лебедев замер на пороге, задохнувшись от вида. Но дверь скрипнула — Маргарита вздрогнула, подняла голову и увидела мундир с рунами СС. Её глаза расширились, дыхание участилось, пальцы судорожно впились в край одеяла. Она поднялась, словно марионетка на нитях, и начала расстёгивать платье дрожащими руками. Пуговицы отскакивали, ткань скользила с плеч, падая на пол беззвучно, как опадающие лепестки мёртвого цветка.