Константин растерялся, он беспомощно стоял, не успев ее остановить. Он никогда не видел ее такой измученной и потерянной.
— Нет… Маргарита, остановись! — хрипло вырвалось у Лебедева, но она уже стояла перед ним обнажённая.
Её кожа, бледная и прозрачная, мерцала в полумраке, а рёбра поднимались частыми, мелкими рывками. Синяк в форме сапога расцвёл на животе, фиолетовый и зловещий.
— Bitte schlag mich nicht… — прошептала она, съёживаясь и прикрывая грудь руками. Голос звучал как треск тонкого льда — будто ещё одно слово, и он рассыплется на осколки.
Лебедев почувствовал, как что-то рвётся внутри него. Слёзы хлынули прежде, чем он успел сглотнуть ком в горле. А сердце колотилось так, что казалось — вот-вот разорвёт рёбра, грудную клетку, вырвется наружу и упадёт к её ногам, окровавленное и бесполезное. Он рванулся вперёд, подхватил платье с пола, обернул в него Маргариту, как в бинты. Ткань была холодной, пропитанной запахом пыли и страха, ее тело было настолько измучено, что не могло даже согреть ткань.
— Я не ударю… Никогда, — его пальцы дрожали, удерживая платье, которое норовило снова упасть, — Ты в безопасности. Понимаешь? Безопасности.
Она не отвечала. Её стеклянный взгляд уставился куда-то за его спину, в прошлое, где эсэсовцы смеялись, а её крики тонули в стенах барака. Лебедев прижал её к себе, игнорируя то, как она окаменела в его объятиях. Ему казалось, что ее волосы пахли дымом и болью.
— Прости! Это все я! — сказал он по-русски, — Прости! Это я!
Сколько он стоял и вот так держал ее, Лебедев не знал. Маргарита сначала никак не реагировала, но через несколько секунд она посмотрела на него. Где-то в глубине ее глаз вспыхнул слабый, едва тлевший огонек осмысленного сознания.
— Маргарита, это я… Я! Посмотри внимательно на меня! Видишь⁈ Я немного изменился, но если ты присмотришься, то увидишь, что это я!
Он бережно обхватил ладонями ее лицо. Девушка вздрогнула и задрожала, лицо исказила гримаса страха.
— Прости! Прости! — он убрал руки, — Просто посмотри на меня! Это я Костя. Твой Индиана Джонс! Помнишь? Ты меня так называла всегда! Помнишь наше любимое кафе NIQA pâtisserie café? Где мы с тобой ели самые вкусные поражённое в Москве… Помнишь, как мы жили у твоей бабушки в Алуште? Она была такая смешная, ругалась на нас матом… У меня тогда обгорело лицо на солнце, а под очками кожа осталась белой, и ты смеялась надо мной и звала Зоро. А еще…
Маргарита, услышав родную речь смотрела на него нахмурившись, словно пыталась что-то вспомнить, губы с засохшими кровяными ранами дрожали.
— Посмотри внимательно, — умолял Константин, — я немного изменился, но если ты внимательно посмотришь, то увидишь меня!
— Кто вы? — спросила она, заикаясь.
— Я твой Костя, — посмотри, посмотри внимательно… Помнишь, как мы с тобой были в архиве и начался пожар? Я вытолкнул тебя через стену пламени в дверной проем, а сам остался? И вот мы оказались здесь.
Маргарита оттолкнула его, и зажав ладонью рот попятилась. Он сделал шаг к ней. Девушка закричала и начала биться в истерике. Лебедев бросился к ней и схватив прижал к себе.
— Марго, это я! — он бросился к ней, хватая за плечи, но она выкрутилась с силой, которой не могло быть в её хрупком теле.
Её кулак ударил его в грудь, потом в шею — слепо, отчаянно, будто он был не человеком, а огнём, лапами чудовища, тенью с эсэсовским жетоном.
— Bitte, bitte… Ich will nicht zurück… — она билась в его руках, слёзы брызгали на его мундир, оставляя тёмные пятна.
Ее тело сотрясалось в состоянии аффекта от болезненных судорог. Константин сильнее прижал ее к себе:
— Все пройдет… Все пройдет… Верь мне. Я вытащу нас отсюда… — повторял он одну и ту же фразу целуя ее волосы.
Он повторял это как мантру, даже когда её крики стихли, превратившись в прерывистые всхлипы. Её пальцы вцепились в его спину, словно боясь, что он исчезнет, если разожмут хватку. Маргариту «колотило» довольно долго, Лебедев опасался, что приедет Марта Шмидт и застанет эту сцену. Но пронесло. Девушка затихла в его объятьях и то, что она еще жива говорили лишь ее вздохи похожие на жалобные всхлипы.
— Ты даже представить себе не можешь, что я видела, — наконец прошептала она.
— Я знаю, — ответил Лебедев, не выпуская ее из своих рук.
— Нет ты не можешь знать… Я жила в бараке, где человек низведет до такого состояния, что любой червь в куске грязи живет лучше в тысячи раз… Да… Хуже червя, который хотя бы не знает, что его раздавят сапогом. Человек… он становится хуже крысы. Хуже личинки в гниющем мясе. Там, в том бараке, нас стирали в пыль. День за днём. С утра до ночи. Там жизнь человека обесценена настолько, что лучше лишиться разума, чтобы не видеть себя и не чувствовать себя…