Судьбы русских эмигрантов в коммунистической Югославии были различны: кого-то ждала депортация, кого-то — тюрьма, а кого-то — и смерть.
В качестве одной из жертв раздора Сталина с Тито можно назвать священника Владислава Неклюдова. Он был арестован летом 1949 года по обвинению в намерении «просить посольство СССР ходатайствовать перед югославскими властями за невинно арестованных в Сараево». Даже такая просьба, оказывается, может быть квалифицирована как шпионаж. Из Белградской тюрьмы его перевели для суда в Сараево, но до суда он не дожил. Отец Владислав покончил с собой в ночь с 29 на 30 ноября 1949 года (по другим данным, произошло это в белградской тюрьме).
Отец Владимир Родзянко, сообщая патриарху Алексию I об этом, написал:
«Известны мне обстоятельства последних минут протоиерея Владислава Неклюдова. Он был поставлен в такое положение, что самое его появление на суде должно было бросить тень на Мать-Церковь Русскую и дать повод для вражды к ней Церкви Сербской. Он предпочел „положить жизнь задруги своя“ и без колебаний это сделал. „Самоубийством“ было названо то, что церковь венчает венцом мученическим, потому что это не был акт отчаяния или безверия, но наоборот — сознательная жертва за церковь, веру и истину».
* * *В.И. Косик в своей книге «Что мне до вас, мостовые Белграда» пишет:
«Стоит подчеркнуть, что не все русские люди собирались бежать перед советскими солдатами, надеясь увидеть в них черты „суворовских чудо-богатырей“, освобождавших Европу. Победы советского оружия ассоциировались у многих с русским именем, рождая гордость за Россию. Они не желали замечать ни арестов, ни „исчезновений“ некоторых своих знакомых после вхождения в города Красной Армии. Проблемы ответственности, выбора тогда зачастую решались просто: здесь победитель, там побежденный. „Историю, — как подчеркивал в своих мемуарах Алексей Заварин, — пишут победители, и они дают окраску всем происшедшим событиям. Они творят злодеев и героев, и рисуют историю по своей идеологии, своему мировоззрению и даже по своим привычкам… Ваш противник изображается в абсолютно отрицательном виде, то есть в виде некоего демона — олицетворения зла. Все силы пропаганды употребляются, чтобы полностью очернить вашего оппонента. Так политический противник оказывается и вором, и развратником, и массовым убийцей, и беспринципным оппортунистом и т. д. Придумываются новые и новые эпитеты, которые возводятся в „общепризнанные“ качества злодеев, и ими окрашивается ваш противник… К несчастью, как результат такого подхода, — повреждается и страдает истина. Те, кто употребляет этот способ, очень часто вредят самим себе и попадают в рабство своих собственных фантазий и иллюзий“.
Но это все «философия», а правда была такова: у тех, которые до войны получили югославское гражданство, оно было отнято. В июне 1945 года власть приняла решение — все русские без учета гражданства должны были в определенный срок подать просьбы о получении особых «временных удостоверений». За просителей морально, материально и уголовно должны были поручаться два «наших гражданина», то есть коренных жителей Югославии. «Некоторое время спустя новые власти большое количество лиц без гражданства принудили принять советские паспорта в договоре с советскими властями. Два-три года спустя после ссоры со „старшим братом“ большое число было депортировано как раз из-за советских паспортов, счастливые — на Запад, в лагерь Триест, несчастные — в Румынию, Болгарию, Венгрию. Выбора не было». В некоторых случаях семьи разлучались. Редко кому дозволялось урегулировать все дела. «В большинстве случаев, на депортацию давалось семь дней. Некоторых пощадили — они должны были вернуть советские паспорта в советское посольство с сопроводительным письмом, в котором отрекались от совгражданства с омерзением. Некоторые русские белградцы колебались даже ходить в русскую церковь»».
Случалось, было достаточно заговорить на улице на русском, чтобы попасть в лагерь на Голи оток (Голый остров). Организовывались многочисленные процессы над «советскими шпионами-белоэмигрантами». Но и в такое непростое время было место героизму. Так, восемнадцатилетний художник Игорь Васильев после долгих размышлений отказался от предложения югославских органов госбезопасности шпионить за приятелями своих родителей, что ему стоило трех лет тюрьмы с принудительным трудом.
Русская эмигрантка Ольга Мирошниченко (урожденная Шуневич) рассказывает:
«Родителей моего мужа (отцу Александру было 72 года, а матушке 65 лет) и его брата выслали в 1950 году. Мужа брат успел побывать в Белграде во французском консульстве, все им рассказал и просил у них въездную визу во Францию. Консул сразу выдал визу для родных и брата. Моя сестра с мужем жили в Хорватии в городе Загреб. Муж сестры имел хорошую работу инженера в известной фирме „Виадукт“, несмотря на это, их тоже попросили уехать. Мой брат тоже работал в Загребе — в Хорватии в той же фирме вместе с мужем моей сестры, его не тронули. Правда, он был женат на хорватке. Нашу семью тоже не тронули. Может быть, из-за наших взрослых детей, которые отлично учились в сербской гимназии и были в последних классах сербской гимназии в городе Зренянин.