- Ну, Аня, - протянул Николай, - разговор у нас так дальше не пойдёт. Я к тебе со всей душой, а ты…
- Разведётесь вы с Александрой или нет?!
- Нет… Не могу…
- Нет… Не могу… Но я буду любить тебя…горячо, честно, всем сердцем, даже против твоей, Аня, воли, если ты оттолкнёшь меня…- Николай попытался обнять Анну.
Она высвободилась:
- Прощайте, государь… Все ясно, поигрались бабонькой и бросили!- она влепила Николаю пощечину.- Я собиралась вам сообщить нечто важное об известных мне событиях, назревающих в Петербурге и России, касающихся не только вашей безопасности, но и самой жизни… Теперь не стану. Пропадайте! Меньше обманутых девушек станет о вас плакать.
Стуча каблучками, Анна быстро пошла прочь.
- Но, Аня…- бесполезно попытался остановить её Николай.
Ни он, ни Истомина не видели, что высоко, за стеклянным куполом оранжереи, на небольшой площадке, куда вела крутая чугунная лестница, стояла и наблюдала за ними, беззвучно рыдая, жена Николая – Александра Фёдоровна.
* * *
Сергей Петрович Трубецкой сидел за столом в гостиной своего большого дома на Морской набережной одетый в свободные бриджи и белую шёлковую сорочку, на Катишь, расположившейся напротив, было бардового бархата платье с немного приподнятыми плечами и подчёркнутой талией. Пока Трубецкие закусывали трюфелями, лакей Лаврушка в синем вицмундире с серебряными позументами и такими же пуговицами, резал страсбургский пирог и разливал шартрез. За окнами бесилась вьюга, а у Трубецких было тепло. Трещал камин.
- Самое страшное, - сказал Трубецкой, - что я, до других мне нет дела, не знаю, зачем я затеял эту революцию. Зачем с невыполнимой затратой сил и здоровья создал сначала ложу Пламенеющей Звезды, потом Союз Благоденствия и, наконец, - Тайное общество… Кому все это нужно?..- Трубецкой отправил в рот кусок пирога, начинённого дичью и сыром. – Мне? Я и так живу хорошо. У меня огромный дом,пе4расная жена, чудесный стол, лошади, выезд, тридцать с лишним человек прислуги, в моей деревни восемь тысяч крепостных душ… Может быть им, фабричным, крепостным и лакеям нужна эта революция?!
- Сережа, ты устал,- остановила его Катишь. – Я тебя понимаю, почти целый год под чужим именем, с изменённой внешностью, в окружении врагов, каждый час рискуя жизнью… Тебе нужно отдохнуть… завтра выступление, последний отчаянный бой с самодержавием, на подготовку которого ушло несколько лет, а на тебя напал самый нелепый пессимизм…
- Нет, ты погоди… Вот, Ванюшка, - Трубецкой подозвал к себе лакея. – Да подойди ты, не бойся! Сегодня, вижу, трезв, бить не буду…
Лаврушка поскоблив ногтем седой бакенбард, приблизился.
- Ванюшка? – спросил его Трубецкой. – Так?
- Лаврушка, ваше сиятельство, - поправил его лакей.
- Хорошо. Лаврушка… Скажи мне, нужна ли тебе революция?
- Чего сказать изволите, батюшка?
- Ну хочешь ты, чтоб в России была свобода, равенство, братство, всеобщее избирательное право, парламентаризм?
-А-а? – не понял ни слова Лаврушка.
- Сережа, - оставь человека в покое, - вступилась Трубецкая. – Лаврентий, пойдите на кухню.
- Нет, погоди, - поймал лакея за рукав Трубецкой. Он встал, усадил Лаврушку на своё место за столом.- Хорошо, Лаврушка, не знаешь ты мудрёных иностранных слов, обойдёмся без них… Вот сядь сюда, сосредоточься… Скажи мне, что тебе в жизни нужно… Ну? Что тебе надо, чтобы счастлив ты был, чтобы ощущал себя нормально?
- Ну, чтобы поисть там… с приятностью…- задумался Лаврушка, жадно обежав глазами богатый кушаньями стол Трубецких.
- Раз, - сосчитал Трубецкой.
Катишь насильно сдерживала улыбку.
-Ну… и выпить..- продолжил Лаврентий.
-Два.
-Чтобы одежа была хорошая… Барин добрый, не бил, не оскорблял.
- Три, четыре.
- Ну и чтобы дом свой, баба..- размечтался Лаврушка.
-Пять, шесть…Ещё что?
- А боле и не знаю, что ещё. Хватит.
- А у тебя Ваню.. то есть Лаврушка, барин какой?
-Отец наш родной! В огонь и в воду за тебя!- Лаврушка бросился в ноги.
- Ладно- ладно. Проваливай, каналья, в людскую, И чтоб – трезвый!
Лаврушка многократно кланяясь, ушёл. Катишь покачала головой , осуждая выходку мужа.
- Ну вот видишь, мы спорим, монархия или республика, власть всех или только лучших, - сказал Трубецкой,- община ли эгоизм, кладём доблестнейшие порывы души, саму жизнь для того, что … таким вот харям, как этот лакей, был стакан водки и ясли со щами… Не для них стараемся, для себя, от скуки, для баловства. Изменить состояние хотим. А может, и не так. Самое ужасное, что где истина – не знаю… даже вот – Трубецкой поднял игравший при блеске свечей бокал шартреза, - не знаю что держу: вино или кровь, а может, вонючего паука или жабу болотную, из которых высасываю гнойную лимфу…
Катишь поморщилась:
- Но чувства?
- Кто гарантирует, что они не лгут?- Трубецкой приятно кушал отхлёбывая шартрез.
- А опыт?
- И опыт может привычно врать, всем сразу и из поколения в поколение, короткий людской опыт. Учёные же приборы созданы людьми, а потому не могут дать истины, раз её не знают сами люди…
Катишь встала, обошла стол, обняла нежно Трубецкого со спины.
-Ты любишь меня, Серёжа?
- Люблю, катишь…- Трубецкой прижался жёсткой щекой к ладони жены. – но не знаю, что такое любовь: обретение другого Я, второй половины души моей или животный инстинкт, имеющий право выбрать из многих самок ту, что подходит больше.
- А может, этого и не нужно знать, Сережа?
-Тогда я буду, как скот. Не думающий и не желающий думать скот. А я хочу – понимать! – резко бросил салфетку Трубкой. Он и Катишь поцеловались. Поднявшись, Сергей и Катишь пошли по коридору через анфилады роскошных комнат.
- Запутался я, катишь, запутался, - горько сказал Трубецкой, прижимаясь к жене. – Зачем я живу, для чего, куда идти, не знаю… как жалкая муха, где сладко, там и лижу… А к чему? Нет опоры.
- Оставим это… - остановила его Катишь. – ЯЧ страшно волнуюсь за твою судьбу и судьбу нашего заговора. Меня беспокоит, отчего Николай, зная о нашем заговоре, присутствуя инкогнито на нашем собрании, не предпринимает ничего решительно…
- Нерешительность – фамильная черта Романовых.
- А Трубецких?
-Не знаю… - Трубецкой горячо поцеловал Катишь. Развернувшись, они пошли назад в гостиную. – ах, стать президентом, -продолжил Трубецкой, - пожизненным консулом, императором, хотя и не знаю к чему, но это так сладко! Ведь всякая верховная власть, несмотря на любые демократические одежки, всегда есть власть неограниченная… династия Трубецких! Звучит, а? Пожалуй, мы смогли бы сделать больше для России, чем онемеченные Романовы!
- Но вернёмся к Николаю… Ты не можешь предполагать благородства Николая? Он знает о заговоре, но молчит. До последней минуты ждёт, чтобы мы сами пришли и покаялись.
- Вот на что, а на человеческое благородство я никогда не рассчитываю. Ставь самую низменную людскую подлость и в 99 случаях из 100 не ошибёшься, а один случай… что ж… это приятно, это прекрасно. Но на практике, этот последний случай следует отбрасывать, - сказал, как отрезал, Трубецкой.
- Но Николай…
- Когда Александр мёртв, мы Николаю не нужны. Но пока гроб с Александром трясётся из Таганрога по нашим ужасающим дорогам, а брат Константин, который по старшинству имеет больше прав на престол, не подтвердил своего отказа, он нас не тронет. Николай бережёт нас на тот случай, если, пообещав конституцию, придётся брать престол силой…
Меня беспокоит другое. На последнем собрании Тайного общества я насчитал всего двадцать шесть офицеров. У нас два полка и флотский экипаж в Петербурге и Черниговский полк на Украине. С тремя полками Россию не перевернёшь. Солдаты нас не поддерживают. Во время агитации мы вынуждены просить их кричать не «Ура, Конституция!, а « Ура, Константин!» потому что, что такое конституция Ванюшкам и лаврушкам не понять. Наше дело обречено… Я серьёзно подумываю о том, чтобы поехать во дворец и пока не поздно сдать Николаю списки заговорщиков, тем более он и так всё знает, чтобы уцелеть в случае проигрыша хотя бы нам с тобой и сохранить влияние на государя…