- Ты что?...Выдать наших товарищей?!- воскликнула Катишь.
Тихо вошёл Лакей Лаврушка.
- Я повторяю, когда Александр мёртв…- продолжил, не замечая его Трубецкой.
- Барин…- вставил слово Лаврушка, - тут один человек рвётся к вам… Прямо не смог остановить…
За спиной Лаврушки, заросший, как дикарь, одетый в последнее рваньё и хлам, стоял бывший российский император Александр.
Трубецкой и Катишь окаменели, глядя на Александра, восставшего из мёртвых.
* * *
Анна Истомина собирала у себя в комнате Оленьку, одевала её потеплее: в нежно-голубую песцовую шубку, такую же шапочку, на ноги – замшевые, отделанные оленьим мехом сапожки. Сама Анна торопливо накинула соболиную островерхую белоснежную шапочку и такого же цвета соболиную шубу, подарок Николая.
- Мама, мы к папе идём? – спрашивала девочка.
-К папе! – чтобы отвязаться отвечала Анна.
- Ура! Ура! Ура! Мама, а почему вы с папой вместе не живёте? Я хочу , чтобы вы жили вместе. Папа- хороший, ласковый, красивый. Когда он приходил , мы на конях в монастырь поехали, он меня шоколадом с орехами угощал. Папа говорил что все порядочные девочки живут в монастырях, а здесь в миру, только непутёвые…
- Олечка – болтушка!
-А мне понравилось в монастыре, он такой большой, белый, только там была одна противная тётка, она хотела остричь мне косички и назвать Марфой. Мама, я так хочу, чтобы вы с папой жили вместе, и мы втроём отправились бы в кругосветное путешествие, и папа был бы рулевым…
Анна и Оленька покинули комнату.
* * *
В лютый декабрьский мороз при стремительно сгущавшихся сумерках Анна и Оленька пытались прорваться в Зимний дворец.
- Пустите! Откройте! – кричала Анна, стуча кулаками в кованные чугунные двери. – срочное дело до государя императора! Дело касается его и архимандрита Фотия!
Вышел лейб-гренадёрский офицер, он был неумолим:
- Сударыня, дворец заперт. Государь никого не принимает. Приходите завтра.
- Передайте государю, что завтра утром 14 декабря во время военной присяги…- но не поверив лицу офицера,, подумав, что возможно, и он замешан в заговоре, Анна не договорила и махнув рукой тяжело пошла с Оленькой, державшейся за рукав, через Дворцовую площадь. Стремительно темнело. По ногам билась позёмка.
* * *
- Пошёл вон, дурак! – заорал Трубецкой на лакея Лаврушку, приносившего всё новые блюда жадно набросившемуся на еду Александру.
- Вот именно - дурак! Слово мне найдено. Так и Lise меня называла, - проговорил Александр, запихивая за обе щёки куски жареной в белом соусе белуги.- Фотий…
- Как ты разыскал меня?! – спрашивал Трубецкой, напряжённо глядя на Александра, подкладывая ему тарелки со снедью и растерянно пересматриваясь с Катишь.
- Бог дороженьку указал…- глотал, не жуя, куски рыбы, голодный экс-император.
- Ешь, ешь! Или ты не хочешь?
- Фотий, какую глупость я сотворил! Хотел я народ обращать в веру Христову, а народ дик, подл, пьян. Он воруют, доносят, насилуют…- Александр зарыдал. – И меня… меня… я с добром, а они- ни за что, ни за что! – вскочив Александр опрокинул бокал с вином, уцепился за Трубецкого. – Царствовать хочу, Фотий. Снова царствовать хочу… Всё тебе отдам, Фотий, верни мне царство!
- Да ты же мёртв! Мёртв! – закричал Трубецкой, чувствую, что безнадёжно теряет самообладание, как бы уверяя себя.
Александр всхлипнул, вытер кулаком горячие слёзы, растекшиеся по щекам, вдруг воодушевился и снова набросился на еду:
- Сегодня, сейчас же возвращаемся во дворец, отречение аннулируем. Брата Николая побоку. Манифест к народу… Да, ты Фотий, сам чего ничего не кушаешь? Вот стерлядки возьми…- Александр подложил большой кусок рыбы в тарелку ошеломлённому Трубецкому.- Тебя, Фотий, я , пожалуй… прощу, возглавишь Сенат или сделаю обер-прокурором Синода, ты же у нас в теологии поднаторел, - приходя в себя Александр начал язвить, ожесточился. – А если что не так ,в Шлиссельбург, Петропавловку ил на виселицу… Шучу я… Ты мнишь, что Аракчеев через тайную полицию давно мне не выведал , что ты, князь Трубецкой, бунтовщик, Фотием архимандритом лишь прикинулся, а я тебе лишь подыгрывал, чтобы странничество испробовать, да из-за вины перед невинно убиенным отцом моим императором Павлом, которую замолить хотел, - глаза Александра снова увлажнились. – Павел крестьян освободить хотел, за то его дворяне во главе с Аракчеевым, Паленом и Орловым порешили…
- Да ты же – мёртв! Мёртв! – снова закричал Трубецкой.
- Живой я! Вернулся!
Но Трубецкой повалил уже Александра на пол, стал душить фигурной диванной подушкой.
- Живой я! – сопротивлялся Александр.
- Ты мёртв! – не отвечал уже за себя Трубецкой.
- Как Павла!.. – прохрипел в последний раз Александр.
В дверь трезвонил колокольчик. Оттолкнув Лаврушку, к ней подбежала Катишь. Звонок был условный. Через приоткрытую на цепочке дверь стал виден запорошенный снегом дворцовый лейб-гренадёрский офицер:
- Мадам. Моя фамилия - Ростовцев. Полчаса назад актриса Истомина попыталась добиться аудиенции у государя с доносом…
- Хорошо… Подите.
Захлопнув дверь, Катишь побежала назад в гостиную. Трубецкой заворачивал труп царя в широкий персидский ковёр.
- Сейчас. Сейчас… Труп в Неву, в воду.
- Пропали… Пропали мы, Серёжа…- прошептала Катишь, не отрываясь взглядом от стынущего трупа царя. Женская интуиция не могла её обмануть.
- Дело пропало, а мы… ещё повоюем… Документы, все бумаги по заговору – в печь!- заметавшись по гостиной, Трубецкой принялся быстро выгребать из ящиков внушительного, красного дерева, с витыми ножками секретера, бумаги и швырять их в огонь камина. Катишь помогала ему. С нарастающим ужасом смотрела она на высокий лоб, запавшие щёки, острый выступающий подбородок и резко очерченные скулы мужа, на которых переливаясь, менялись волнами свет и тень пламени камина.
- Что же ты?! Что же ты… теперь?!! – спрашивала Катишь.
- В политике не бывает доброго и злого, лишь умное и глупое,- отвечал Трубецкой.
* * *
Когда Анна с дочерью возвращались от дворца, их на Невском проспекте обогнал экипаж Фотия. Они не видели его. Несмотря на мороз, Оленька живо играла, бегала вокруг Анны крича :
- Мама, ну ты же обещала, что мы пойдём к папе! Мама, я хочу к папе!!
Невольная болезненная улыбка тронула губы заметившего их Фотия.
* * *
Потом Фотий не помнил, как попал около полуночи в Казанский собор. Но он хорошо помнил, что сначала в кругу цыган, прихлебателей и потаскух, он долго пил, соря деньгами, в Никитском кабаке, затем, уже сильно нетрезвый, взял извозчика. Переплатил. И хрустя сапогами по рассыпавшемуся в двадцатиградусный мороз снегу, пошёл к тёмному, раскрылившемуся в сторону Невского собору.
Несмотря на поздний час, сторож, снисходя к сану Фотия и богатому денежному подаянию. - Держи! – ткнул Фотий в грудь сторожу пачку ассигнаций, впустил его в храм, и выполняя приказ оставил одного.
* * *
Расстегнув жаркую, душащую медвежью доху, из которой виднелись ряса и серебряный крест, Фотий, прихватив в лавке охапку свечей, обошёл храм, не пропуская ни одной иконы, не единой ячейки подсвечника. Скоро внутренность храма пылала от двух сотен зажжённых свечей . Тогда Фотий повалился на пол. Отпустив тормоза, захлёбываясь о т гнева, обиды, ненависти и слабости, Фотий- Трубецкой начал :
- Боже, Боже, вот я и пришёл к тебе. Пришёл сам. И пришёл не чтобы каяться, а чтобы ты сам дал мне ответ… Чего ты хочешь, Боже, скажи, раз не хочешь Ты революции?!! Вот умер царь Александр, а вместо него стал царь Николай, а умрёт Николай, станет царём его сын Александр, а потом новый царь, и опять – новый. И не прервётся связь. А если прервётся и не станет царей в России, то придут новые правители, по-другому назовут себя. И опять у них будет всё, а у народа – ничего. И опят гнетён будет российский народ. Одни ходить будут в дорогих нарядах, жить в богатейших домах, ездить в шикарных экипажах, кушать изысканные кушанья, а другие каждый день будут трудиться в поте лица своего и думать, как дожить до завтра. И не изменишь Ты этого никогда, Боже, потому что изменить не можешь! А изменить не можешь, потому что ничего не можешь. Нет Тебя – вот и вся Твоя тайна!!! Я предал любимую женщину. Убил в своей жизни не одного человека, последний из них – царь Александр, иду предать своих товарищей по заговору, а что сделать ТЫ можешь мне, Господи, за мои подлости?! Ничего! Потому что нет Тебя! Ненавижу Тебя! Говорю, ты – дурак, Боже! Не дано Тебе соблюсти на земле порядок. Умираю у тебя честные и младенцы, а процветают подлецы! Вот и помочусь в Твоём храме, нагажу в нём, а ты стерпишь. Приведу шлюху и буду блудодействовать в храме Твоём, и смолчишь Ты снова. Ненавижу тебя, обманщик поколений. Гадина треклятая! Ненавижу за бездеятельность и молчание Твоё, Господи!- рыдал и катался по церковному полу Фотий, пьяная ненависть его перелилась в экстаз и плохо соображал он уже, что говорит. Слова сами исходили изнутри и стучали об высокие стены собора с иконами святых на них. И внезапно прозвучал ответ на злые, безумные слова архимандрита. Железный голос сказал из стен: