- Так чем смею служить? – насмешливо спросил Трубецкой у Анны.
-Князь, позвольте прежде уложить ребёнка. Время позднее…- сказала Анна, расстёгивая шубу.
- Хорошо…- согласился Трубецкой. – Ну что?! Поскакали, поскакали, поскакали…- Трубецкой приподнял на плечи Оленьку и вприпрыжку побежал из гостиной. Оля хохотала:
- Ура! На конях.. как тогда в монастыре!
Анна пошла следом.
* * *
Оленька быстро уснула в изящной с резными амурчиками кровати из липового дерева.
- Солнышко моё, - поцеловал её с ласкою в лоб Трубецкой. – дети – моя слабость. У нас с Катишь детей, к несчастью нет. катишь больна, никак не может забеременеть, хотя кроватку мы поторопились заказать. Хотели, если будет мальчик, назвать Мишенькой, в честь деда…
* * *
Анна смотрела на Трубецкого глазами, переполненными слезами. внезапно она упала на колени, обхватив руками ноги Трубецкому:
- Князь, я люблю вас, князь. Шестой год я не могу ни думать, ни представлять ни одного мужчину, кроме вас… Я люблю тебя, Серёжа, с первого дня и на всю жизнь… Сколько бы ни было у тебя детей о других женщин, хоть миллион, я прощу тебе всё! – заговорила рыдая взахлёб Анна. – Видеть тебя, дышать одним воздухом с тобою..
- А Николай? Император Николай? – лукаво спросил Трубецкой, приподнимая Анну с колен. Верно такие же слова говаривались и ему?
- Николай? О, как я любила его! На время чувство к нему вытеснило любовь к тебе… Пожалуй он – единственный, из-за которого могла бы забыть тебя… Но он предал меня!
Подслушав о заговоре в тот день, когда наша труппа выступала у вас в доме, я хотела обо всё рассказать Николаю. Тогда я ненавидела тебя, но ненависть – лишь обратная сторона любви. Нельзя не ненавидеть того, кого горько потерять… Николай обещал, когда станет императором. Жениться на мне. О это был обман. Насытившись моим телом, он бросил меня. Ещё несколько часов назад я пробивалась во дворец, хотела спасти его, а теперь- пусть погибает! Я стану в первых рядах заговорщиков!
- А ты артистка…- протянул Трубецкой, пристально, с недоверием, всматриваясь в глаза Анны. – Артистка, да?
- Артистка, князь, - отвечала Анны, вытирая кружевным платком слёзы.
- Танцовщица… - протянул Трубецкой, с жестоким сладострастием осматривая её. – Ну, артистка, танцовщица, станцуй мне…
- Что? – со страхом спросила Анна.
- Любовь твою ко мне станцуй! И ненависть станцуй! И жизнь мою и свою станцуй…
И тогда, с ужасом и решимостью, не отрываясь глядя в горящие глаза Трубецкого, Анна затанцевала.
* * *
Анна и Трубецкой забыли про Катишь. А Катишь стояла напротив дома у гранитного парапета набережной. Закутавшись в ангорской шерсти шаль и коверкотовое манто, она беззвучно глотала бессильные и бессмысленные слёзы. За её спиной горели окна родного дома, в который она не хотела входить
* * *
Анна всё ещё танцевала, со страстью, с огнём, с отчаянием, готовым на последние. Её танец был бешенной импровизацией, где инстинкты, не успев быть осмысленными уже передавались в движении. Камлание колдуна можно лишь сравнить с таким танцем. Трубецкой, жадно охватывая её фигуру полубезумным взглядом сладострастца, изголялся, паясничал рядом. Причём, и его движения казались вычурным танцем. Трубецкой приговаривал:
- Ах, артисточка! Ах, танцовщица!
Когда силы Анны от долгого изнемогающего танца стали падать, а движения замедлились, Трубецкой приблизился к ней и рванул сильными пальцами нежное короткое цвета морской волны платье. Затрещала раздираемая ткань,
- Люблю, люблю, люблю!- трижды, не отвечая за себя, сказал Трубецкой.
А штабс-капитаны Александр и Михаил Бестужевы, штабс-капитан князь Щепнин-Ростовский и Кондратий Рылеев уже выводили из казарм Московский полк. Дымились факелы. На морозном ветру трясся из стороны в сторону газовый фонарь. Солдаты с ружьями выбегали из казармы, строились.
- Братцы, солдаты! – кричал Михаил Бестужев, придерживая срываемый ветром кивер.- Постоим за отечество! Сбросим царское иго! За вольность! За свободу! За конституцию!
- Милый человек, а кто она такая будет эта самая Конституция? – спросил старый усатый солдат, герой Бородина.
-Конституция…- привычно ответил Рылеев. Конституция – это жена доброго царя Константина. И идём мы за доброго царя Константина, против злого царя Николая, который отобрал у своего родного брата Константина законно принадлежавший тому по праву наследования российский престол.
- За русскую вольность! За свободу! Армия будет добровольная! – крикнул Щепнин-Ростовский.
Александр Бестужев разливал черпаком в солдатские чарки водку:
- Наливай, братцы, наливай. Не стесняйся. С водочкой-то воевать веселее.
* * *
Светало. Трубецкой после бурно проведённой ночи лежал на кровати своей спальни среди смятых простыней. Лежавшая рядом Анна медленно приподнялась. Прикрыла простынёй грудь, с ненавистью оглядела лицо и тело Трубецкого. Стараясь не наделать шума, приподняла с ночного, китайского столика с изогнутыми ножками массивный, чугунный внутри, сверху бронзовый, подсвечник, и двумя руками держа его, несколько раз изо всей силы ударила им по голове Трубецкого. Анна била до остервенения.
- Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!- говорила она.
Кровь хлынула из разожженного темени. От удара из подсвечника вывалились зажжённые свечи, две из них потухли, а из одной, из-под расплывшегося по простыне пятна воска, разгоралось пламя. Пламя шипело, лезло по простыне к ногам Трубецкого. Трубецкой от ударов не пошевелился, лишь при первом из них послышался слабый стон.
Анна прошла в уборную. Смыла под веселым фаянсовым умывальником с изображением богемных пасторалей затекшую кисть и предплечья до локтей кровь, две кровинки попали на грудь и живот. Её трясло. Хотелось рвать.
* * *
Зайдя в детскую, Анна остановилась около спящей, похожей во сне на ангелочка, Оленьки. Анна нежно поцеловала её в щёчку.
- Оленька! Пора вставать.
Ничего не понимая спросонья, Оленька щурилась, хлопала глазками.
- Мама, а где папа?
Анна молчала.
- Мама, где папа? Я к папе хочу.
- Деточка, нет больше твоего папы… Убила я папу.
* * *
Анна снова вошла в спальню.
На кровати, откинувшись к стене на штофной дорогой гобелен, с залитым кровью левым глазом, левой щекой и шеей сидел Трубецкой. Батистовым платком он вытирал кровь. Увидев вошедшую Анну, Трубецкой захохотал. Хохотал громко, нескончаемо отчётливо:
- Она думала, что я человек!.. Ты думала, что я человек?! Думала, что я человек!! – задыхался от смеха Трубецкой.
* * *
Солдаты Московского полка с ружьями наперевес во главе с заговорщиками- офицерами бежали по тёмным петербургским улицам к зданию Сената.
Бежали по пустынной мостовой охваченные ледяной позёмкой в неудерживающих тепло шубах Анна и Оленька. Дикий хохот Трубецкого неотвязно стоял в ушах Анны.
Скакали на лошадях по набережной Невы, ведя верные им войска, артиллерию, император Николай и генерал Аракчеев. Напротив Зимнего дворца они остановились. За плечами Никола развевалась бурка, ремни крест-накрест перетягивали кавказский мундир с генеральскими эполетами.
- Государь! – сказал разгорячённый подготовкой к сражению Аракчеев.- Я счастлив, что вы, наконец, поняли: для русского народа вольность значит буйство, распутство, злодейство, братоубийство неумолимое; рабство- с Богом, вольность – с Дьяволом…