- Как заблудились?! Что ты, каналья?! – вздрогнул Трубецкой , впуская озябшего Лаврушку внутрь кареты. Как всегда водится, виноват во всём слуга.
Впустив вместе с Лаврушкой внутрь кареты волну ледяного воздуха, Трубецкой почувствовал, что холодно стало и ему. порывшись в саквояже, Трубецкой достал унты, отороченные густым оленьим мехом. Переобулся. Унты были куда надёжнее модных яловых сапог. Обмотал вокруг шеи второй кашемировый шарф. Ещё один шарф бросил для утепления Лаврушке. Надел ещё одну пару перчаток, засунув их в более надёжные оленьи рукавицы. Всё равно нос, пальцы ног и рук, оставаясь без движения , явственно чувствовали подкрадывавшийся холод. Трубецкой достал бутыль коньяка в изящной ивовой корзинке ручной работы, сделал пару глотков, сморщился от крепости, передал Лаврушке. Пия заморское зелье, Лаврентий не морщился, он употреблял и горше. Вспомнилась тетя Мотя, солидная поповская вдова в деревне Михайловке, именье Трубецкого под Валдаем, куда Лаврушка сопровождал его ежегодно с семьёй и челядью. Тётя Мотя гнала самогон из опилок, кизяков и откровенного навоза такой крепости, вкуса и запаха, что прикладываться в нему могли лишь знатоки к которым себя безоговорочно причислял и Лаврушка , да и то в пору острейших головных болей, впрочем цены на тётин Мотин самогон были более чем умеренные. Уже после ссылки Трубецкого в Сибирь тётю Мотю из Михайловки судили как отравительницу. Во времена Трубецкого с Лаврушкой замерзания деревенская изобретательница отбывала наказание где-то рядом. Тюремное начальство и не подозревало, что Тётя Мотя продолжала и на каторге свой бизнес, отчего регулярно сначала веселели, а потом страдали желудком каторжноссыльные. Имея генетическую память. Цепко держа инструкцию, в глубокой тайне передаваемую от матери к дочери о рецепте приготовления, датируемого среди славян IX веком от Рождества Христова, тётя Мотя соорудила самогонный аппарат и в лагере. Мастерство и искусство тёти Моти в условиях несвободы лишь изощрились и выросли. Не имея необходимых ингредиентов, она, казалось, научилась производить спиртное из любых химических, физических, биологических и даже физиологических веществ окружающего мира. Ограничь. Стесни её свободу ещё чуть-чуть и она , видимому, произвела бы самогон он уже из воздуха. Начальство не помогло женщине, не довело до последней крайности, посему секрет производства самогона из воздуха остался тётей Мотей нерешённым. Такова сложная двойная природа российской административной власти. Налогами, акцизами, штрафами и поборами она ведёт русского человека по пути прогресса, заставляя открывать, изобретать и ухищряться, чтобы выжить несмотря ни на что. Взрослая игра в полицейских и воров достигал в Росси государственного размаха. Полстраны стала полицейскими, полстраны – ворами. Диалектика вульгарная заключается в том, что на Руси каждый полицейский часть дня полицейский, а остальную – вор, и наоборот; диалектика диалектическая раскрывается в том, что каждый, начиная почти с младенчества. Полицейский и вор одновременно. Чтобы поймать вора в России, далеко бежать не надо, достаточно схватить самого себя за руку. Воровство, лукавство с тем чтобы уйти от административных и сословных запретов, от поборов ненасытной государственной казны, изощряют русского человека, доводят его до гениальности. Всякое новое « нельзя» лишь раззуживает активность его воли и ума. Запрещали в Росси обучать крестьянских детей грамоте, и обманом, выдав себя за дворянина, пробился в академики мужик Ломоносов, рубили головы за попытки взлететь на крыльях, и появились лётчики Жуковский, Можайский, Нестеров, задушили налогами экспортно-импортные операции, и пошёл торговать купец Афанасий Никитин за три моря, в Арабские Эмираты и Индию. В свободе, поддержке и дозволенности никогда не развились бы в России таланты, ни умы, ни торговля, ни промышленность. Какое счастье, что мы рабы …! Об этих и других ещё метафизических предметах рассуждал Лаврушка, почти безотрывно поглощая содержимое ивовой бутылки. Чтобы узнать истину, он выпил бы и до дна, но Трубецкой жестом прервал его размышления, отобрав бутылку. Как и Трубецкой, немного от коньяка согревшись и развеселев, Лаврушка впрочем, обиделся, он неудовлетворённо поглядывал на недопитую бутыль, всерьез подумывая о перспективах крестьянского освободительного движения. Скоро, однако, добрые мысли одолели злые. Лаврушка вспомнил благодушную не только в алкогольном отношении поповскую тётю Мотю, Трубецкой вспоминал Катишь.
Сентиментальные путешествия слуги и господина в страну грёз были прерваны неимоверно близким воем голодных волков, всё усиливающимся диким холодом и отчаянным ржаньем перепуганных насмерть лошадей, дёргавших их стороны в стороны стоявшую без управления карету. Трубецкой рукавицей попытался соскрести лёд с окна, чтобы, выглянув, узнать, что творится снаружи. Влажный пар дыхания, оседавший на стенах и превращавшийся на великоградусном морозе моментально в лёд, давно перестал писать затейливые узоры и превратился в корку два пальца толщиной. Не справившись со льдом, не увидев ничего, Трубецкой решился немного приоткрыть дверцу, пусть и снова пустив поток холодного воздуха.
Снаружи стонала, выла, хохотала, визжала, скрипела, шипела и свистела на разные голоса сильнейшая из тех бурь, что случаются только в Сибири. Такая буря отнюдь не игрушка. Не пикантный вид из городского окна. Не тот городской ветерок. Называемый мещанами ураганом, что заставляет прохожих ускорять шаг, осыпает снегом, брызжет дождём, заставляет прятаться в подъезды, поднимать воротники, вырывает зонты из рук, крутит, брошенные газеты и оставшиеся с осени листья. Нет, то, горожане, не ураган, то хорошая для прогулок с псом или любимым человеком погода. Буря, в которую попали Трубецкой и Лаврентий, запросто бы вырвала телеграфный столб, вознесла б его в воздух аршинов на пятьдесят, переломила напополам, протащила вёрст этак двести, превратила в груду тёмного происхождения, опутала проводами, швырнула наземь и понесла по степи уже рой щепок. Телеграфа в 1829 году в России ещё не было, поэтому буря валила стосаженные корабельные сосны, ломала вековые ели и пихты, с корнем вырывала кустарник и, скатывая его в комья, уносила прочь. Трубецкого и Лаврушку застигла самая ужасная из возможных бурь, та что идёт низом. Она не шумит в облаках, не гнёт верхушек, не обламывает веток, она рубит под основание. После такой бури в Сибири ровными рядами спичек лежат на многие вёрсты леса, будто срезанные мановением одного чудовищного резца сразу над почвой. Такая буря поднимает с поверхности снег и лёд, несёт их волнами в два человеческих роста, валя с ног, крутя в вихре и отрывая от земли попавшегося путника или зверя, волоком таща по камням, обмораживая и избивая насмерть.
В гнусавый хорал бури всё явственнее вписывались скрипки волчьих глоток, мешавшиеся в крещендо с виолончелями лошадиного ржанья, вот почему прежде, чем открыть дверцу кареты, Трубецкой взял двуствольный седельный пистолет, так же заготовленный заранее его женой Катишь, сдал холодную бронзовую рукоять. Лаврушка осторожно с нескрываемым испугом смотрел на барина. Предложи бы, чем послушался. Явная, известная и понятная от руки барина смерть лучше, чем гибель. Неизвестная от хаоса и неожиданности. Новый неслышный доселе звук донёсся до уха Трубецкого. Снаружи всё отчётливее и громче кто-то скрёбся в дверцу, словно просясь впустить. Будто нечто ласковое, нежное, но приторно назойливое страстно желало оказаться рядом, в сравнительном тепле. Так скребётся домашняя собака, идя из одной залы в другую. Трубецкой с Лаврушкой переглянулись. Ни один из них не мог или боялся объяснить природу слышимого.