Нет ответа. Безмолвная тишина. Пустота. Лаврушка беспомощно обошёл перевёрнутую карету. Трубецкого нигде не было видно. Лёгкая пурга замела его следы. С севера повеяло метелью. Горсть пурги ударила Лаврушке в щёки. Мороз крепчал. Близилась новая буря. Вновь тоскливо запели волки.
* * *
Метель задержала Лепарского на пути из Горного Зерентуя к Благодатскому руднику. Прибыв на третий после побега Трубецкого день, инстинкт сыщика подсказал Лепарскому , что Моршаков скорее всего пойдёт к руководителям восстания в Петербурге, Лепарский тут же получил письменный донос об исчезновении Трубецкого и его замене Моршаковым.
Лепарский с жандармами ворвался в избу, где остановилась княгиня Трубецкая. Та приняла его в накинутом на плечи нанковом салопе поверх домашнего голубого кружевного халата. Горела печь, топили по-чёрному.
- Сударыня! – закричал Лепарский на Катишь. – если вы думаете, ч то я идиот, которого можно провести за нос, обмануть самым наглым образом, выдать мнимое за действительное, вы глубоко заблуждаетесь! Я – польский дворянин, и не кровью предков, а собственными заслугами перед государем российским поднялся, подобно Бонапарту, от поручика до генерала…
- Оставьте своё тщеславие при себе, генерал-майор, - гордо отвечала Катишь.- мой муж, Трубецкой, теперь далеко, как бы вы не бесились.
Лепарский скрипнул зубами.
- Ну что как розыски? – обратился Лепарский к сухощавому старичку майору, мечтавшему лишь о спокойной пенсии. Не веря случившемуся, Лепарский задал вопрос, ответ на который заранее был известен. Задержанного Моршакова втащили в избу солдаты, Трубецкой мчался на лихой тройке по сибирской тайге. Как не верти, на одного каторжного стало меньше, да ещё бывшего диктатора восстания.
Дверь в избу раскрылась ещё раз. На пороге стоял качавшийся от голода и усталости Лаврушка, два дня шедший в пургу и мороз к лагерю. Его не тронули насытившиеся лошадьми волки, только обморозил он до костей пальцы на руках и ногах, щеки. Не изменившаяся при введении Моршакова, Катишь бегом бросилась к Лаврушке.
- Бог спас, - сказал про себя Лаврентий.
- А, барин, Лаврушка? Где барин? Сергей Петрович Трубецкой?! – закричала , залившись слезами, предчувствуя непоправимое , Катишь.
- Пропал барин, - вяло ответил Лаврушка. – Сгинул.
- Как пропал?! – теребила его за ворот армяка Катишь.
- Искал. Нету его нигде. Ушёл, а что там, Богу известно. Не нашёл я его. Следы замело.
Рыдая, Катишь повалилась на бок, на холодный земляной пол.
Лепарский подошёл к Моршакову:
- Мне глубоко всё равно, замерз, умер от голода или съеден волками князь Трубецкой. Главное для меня не потерять должность. Сколько осужденных я принял, ровно столько должно отбывать наказание, а если они убывают, то не иначе как по распоряжению вышестоящих начальников или в соответствии с нормативными актами. Графы « пропал без вести» в Российском уложении о наказаниях нет, поэтому с сегодняшнего дня, ты беглой ссыльнокаторжный Моршаков станешь Трубецким, - Лепарский приблизил к Моршакову своё сухое зоркое лицо. заросший густой щетиной Моршаков в темноте вполне походил на исчезнувшего Трубецкого. Рост и сложение были те же.
- Я из-за того, что бежал Трубецкой, должности не лишусь! – сделал ударение Лепарский. – На всех поверках, когда выкрикивают фамилию – Трубецкой, отвечай – я! Каторга в Сибири меняет людей. Каким был Трубецкой, не помнит уже никто.
- А если я откажусь? – гордо улыбнулся Моршаков.
- Если ты откажешься, я проведу дополнительное расследование и сделаю так, что к делу о бунте твоего начальника офицера Сухинова, а также побегу Трубецкого окажутся причастными и многие другие декабристы. А так как, согласно данным государем Николаем Павловичем мне полномочиям, я самостоятельно могу принимать решения о наказаниях подведомственных мне арестантах, вплоть до смертной казни, я велю расстрелять ещё не меньше десятка ссыльнокаторжных. Кого не повесили в Петропавловке, забьём штыками здесь. Пусть упьются слезами все эти одиннадцать дамочек, что приехали за своими мужьями в Сибирь! – Лепарский брезгливо, без сострадания покосился на рыдавшую Катишь. – Я казню многих, но не тебя, - Лепарский снова обратился к Моршакову, - чтобы имя твое как предателя стало ненавистнее имени не пришедшего возглавить восстание Трубецкого. О смерти, а жить я тебя заставлю долго, ты вместе с Трубецким займёшь место не то что в девятом круге ада, а в самом сердце дьявола!
- Да вы и сам дьявол! – закричал Моршаков.
Лепарский сверкнул глазами.- А – ты- собака, Трубецкой! Запомни, не солдат-крестьянин Моршаков, а князь и ссыльный диктатор Трубецкой!
За окном избы выла, мела вьюга. Раскачивались тюремные фонари. Каталась по земляному полу потерявшая любимого Катишь. Для истории Трубецкой был предатель, для неё – возлюбленный и муж. Рядом с ней стояли комендант Лепарский и беглый солдат Моршаков, в своей новой ипостаси. ,
* * *
Покинув карету, Трубецкой решил изменить маршрут. Он правильно полагал, что если побег станет известен, искать его будут в западном направлении. Там, на западе, возможные друзья, соумышленники, у которых можно укрыться, там обе столицы, крупные города, там польская граница, а за ней Европа, цивилизация, много улиц, зданий и людей, где легко затеряться от Тайной полиции. Первоначальный план побега на запад был явной ошибкой. Именно там, вдоль сибирского тракта, ведущего через всю страну в Петербург, разъезды казаков и будут его искать. После гибели лошадей надежда на содействие Лаврушки лопнула мыльным пузырем. Лаврушка становился обузой. Тайга не выдержит двоих беглецов. Потом, Лаврушка, если вернётся в лагерь, поможет запутать следы, совершенно честно показав, что тройка с беглецом мчалась на запад. Исходя из своих соображений, Трубецкой пошёл на восток. Он не знал дороги, но он спасал свою свободу. Ему казалось, что лучше умереть от голода и быть съеденным дикими зверьми, нежели возвратиться в лагерь для новых тяжёлых работ, унижений, обвинений в предательстве товарищей.
В начале третьих суток после побега из лагеря в Акатуе Трубецкой вновь увидел его земляной вал, высокий в три человеческих роста тын из дубового подлеска, заострённый в небо, фабрику, бараки, сторожевую вышку, места рудных разработок. Он мог вернуться, постучать в ворота, кликнуть часовых. Ему бы открыли, наказали, скорее всего, не строго, согрели у печи, дешево накормили, а наутро заставили бы толкать ставшую привычной тачку с рудой. Тюрьма-коммуна. Там хорошо не имеющим тщеславия. Продающимся за корм домашним животным. Над бараками, над домиком коменданта поднимался сизый дымок. Там топили, там кормили овсяной кашей с тухлой рыбой. Вдруг они показались деликатесом. Трубецкой представил себя сидящем на раскалённым солнцем молу, спустившим ноги в горячую воду, рядом плескалось необозримое спокойное море, там ходили фрегаты, плавала вкусная рыба, в руках у него была тарелка с устрицами; накалываемые на вилку , они хрустели. Макая прежде в белый соус, он опускал устриц в рот, по одной, по две, по три. Устрицы растворялись во рту, таяли, как карамель. Трубецкой запивал сухим вином. Ворот сюртука расстёгнут. Уморительно жарко.
Трубецкой очнулся от грёз. Ему смертельно холодно. Хотя мороз упал до 35 градусов, и ушёл ветер, хотя светило солнце, и с неба падал лёгкий снежок, свидетель потепления, было отнюдь не жарко. Забытый за опасностями и нервным напряжением голод пробудился и по силе уже равнялся чувству холода и страха. Идя по колено в снегу, прячась среди сосен, окружавших лагерь, он наткнулся на избушку лесника. Там спешившийся разъезд казаков искал его. Лепарский, не вполне уверенный в молчании Моршакова, приказал таки начать поиски, не указывая в приказе кого достоверно предстоит искать. Искали, как было сказано в устной реляции - « неизвестного злоумышленника». Упомянуть о побеге Трубецкого, Лепарский, боясь за свою должность, не решился. Казаки тыкали штыками ружей в стога сена во дворе лесного домика, в сарае, в овине, ища на вытаскиваемых штыках кровь. Крови не было. Перекурив махру, казаки поскакали прочь. Совсем рядом со спрятавшимся за сосну Трубецким пронеслись их маленькие быстрые донские кони, начищенные до блеска сапоги, синие с красной полосой шаровары, черные и белые овчины бурки, папахи с красным верхом, страшные для европейских кабинетов бородатые лица, дышащие луком и самогоном. Чёрные с розовыми прожилками в белках глаза их были сноровливы и умны, полны любви к матерям, сестрам, братьям, верности товарищам, родине и государю, изучали необразованность, желание покоя и воли – мыслители Запада читали в глазах казаков смерть Старого Света.