Случаем оказавшись в соседней комнате гостиницы, Трубецкой всем сердцем проникся сочувствием к умиравшему юноше. Поведавший о больном гостиный слуга ввел Трубецкого в комнату скорби, и с той минуты, увидев ватное полотняное лицо в кайме чёрных густых волос, не знавший бритвы подбородок, а главные доверчивые глаза дитя, тот поклялся находиться рядом, ухаживать, подносить снадобья до последнего вздоха несчастного. Полторы недели был он у юноши, выходя лишь с тем, чтобы подкрепить силы пищей и размять затекшее тело прогулкой вдоль морского берега. Несчастный поведал Трубецкому свою жизнь.
Родился он 5 февраля 1812 года, став третьим ребёнком в семье и первым сыном. Учился первоначально в коллеже в Эльзасе, потом в Бурбонском лицее. Отец его, обедневший барон-роялист, хотел отдать сына в пажи, но к ноябрю 1828 года не оказалось свободной вакансии, была одна, и ту Карл Х обещал герцогине Беррийской. Мальчика отдали в Сен-Сирскую военную школу. Зачисление в списки школы состоялось 19 ноября 1829 года. Кончить курсы юному барону не удалось. Он не пробыл в школе и года, когда произошла июльская революция 1830. Зная, что ученики Сен-Сира до фанатизма преданы Карлу Х, часть их, объединившись в летучие конные отряды, самовольно участвовала в штурме июльских баррикад, - мальчик и был тем кадетом с залитым кровью лицом, которого еврейка-цыганка показывала Трубецкому из окна мансарды Сен-Дени, - руководство школы, чтобы избежать дальнейших столкновений с народом и сохранить жизнь и здоровье как своих воспитанников, так и тех, на кого они напали, 1 августа 1830 года отпустило учеников в 3-ёх недельный отпуск. Отказавшись служить Луи-Филиппу, этому площадно-демократическому памфлету на совершенство абсолютной монархии, бесплодной связи Орлеанского дома, юноша покидает Сен-Сирскую школу. В течении нескольких недель юноша считается в числе партизанов, собравшихся в Ванде вокруг герцогини Беррийской. Чуть позже он возвращается в родовое поместье Зульц в Эльзасе, к отцу. В 1832 году умирает мать. У отца на руках остаётся семья в восемь челок: старшая дочь была замужем, но Июльская революция лишила её мужа средств к существованию, и отцу приходилось содержать её с мужем; у него же жила старшая сестра, вдова графа Бель-Иля, с пятью детьми. Чтобы найти возможность хоть как-то жить, то есть по крайней мере, есть, пить, одеваться и иметь крышу над головой, юноша едет в Германию, а точнее в Пруссию, чтобы заручиться поддержкой родственников, осевших здесь во время эмиграции, вызванной сначала якобинской диктатурой, а потом, Первой Империей, а также получить поддержку прусского двора, может быть, и самого прусского короля, у которого французские эмигранты длительное время находились на военной службе. Ожидая ответа на письмо, адресованное прусскому принцу Вильгельму, юноша остановился в гостинице Данцига. Осенний воздух немецкого приморья оказался для него губителен. Во время невинной прогулки вдоль побережья юноша простудился и слёг. Простуда развилась в воспаление. Через несколько дней врачи считали положение молодого человека безнадёжным.
Отдавая дань мужеству юноши, стойко боровшемуся с непосильной болезнью, Трубецкой всячески поддерживал его, пытался развеять, занять невинной отвлекающей болтовнёй. Он рассказал мальчику о том, как впервые увидел его, окровавленного под убитой лошадью в Сен-Дени. Оба были поражены стечением обстоятельств, сведших их вместе. Будучи рациональными трезвыми современными людьми, они не заподозрили в совпадениях ничего иного и вместе смеялись над глупыми пророчествами полуеврейки-полуцыганки из магазина оптово-розничной торговли, антиквариата и всего, всего… всего; по-видимому девушка смуглянка испытывала проблемы с замужеством и мрачными фантазиями мстила оставлявшим её ухажёрам, так решили Трубецкой и юноша. Вот они, два молодых человека, родила их обоих женщина мать, неважно станут они отцами или нет, Трубецкой стал, но оба, пройдя свой путь, умрут, и скорее всего будут по-европейски похоронены в земле, где останки их объедят до ветхих костей черви. Будь они индейцами, их тела бы сожгли. В том и другом случае, конец ясен, материалистичен и физиологичен. Возникли из обезьян, возвратились в ничто. Их съедят черви, черви унавозят почву, на почве вырастут злаки, злаки съедят люди. Инстинкт сведёт самца и самку, от них родятся новые человеческие самцы и самки. Похоронив родителей ли бросив их, молодёжь не оставит род, а скорее, движимая слепой силой, спрятавшейся за приятностью и придуманными понятиями о любви, продолжит его. Ища наслаждений, кто-то, побочно, производит и потомство. Тысячелетняя бессмыслица продолжается и повторяется, не кончаясь. Где здесь место предсказаниям цыганки? Или тому, что душа Трубецкого, трогательно, нежно, в общем, ни за что, из жалости, что падает тот итогом жестокого случая, привязавшаяся к умиравшему, вдруг переселится в тело обречённого, поменяется с его душой местами, спасая, заберёт её к себе, так что в теле одного будут жить две духовности?... о как они смеялись над предсказаниями еврейки из Сен-Дени!
Несмотря на внешнее веселье обречённого, браваду перед неминуемой кончиной, дни жизни юноши сокращались с бесчувственной быстротой. Плачь или смейся, конец один. 4 октября ему стало особенно худо. Утром того дня гостиный слуга спешно вбежал в номер Трубецкого, передавая, что юноша совсем плох и срочно просил зайти. Бросив читать Библию, оставаясь в православии, он молился теперь безмолвно в уме, не ходя в церковь, Трубецкой побежал к юноше. Тот лежал в постели у распахнутого окна. На воле щебетали птицы, переругивались портовые грузчики, били склянки на кораблях. Ещё не пришёл финальный час для тех птиц, тех грузчиков тех кораблей, но придёт и он. А юноше оставалось всего несколько десятков минут. Кожа лица и рук его, видимых над белой простынёй, почти совершенно обескровленная от болезни, побледнела до того, что почти сравнялась с полотном постели. Слабая, чуть заметная синева лица различала их. И эта грозная синева вместе с желтыми кругами под глазами, впавшими щеками, заострившимся носом была страшна для людей и безразлична для природы. Природа дала человеку жизнь и теперь брала её назад, не сочувствуя, но как своё. Природа ничего не теряла и не приобретала, маленькая пылинка вселенной распадалась на атомы с тем, чтобы потом, через века собраться во что-нибудь ещё, ещё не ведомое. От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Природа изменилась и только. Люди теряли сына, брата, друга, любимого.
Юноша тихо пошевелил пальцами, губы его дрогнули, он заговорил пугающим в своей слабости голосом умирающего:
- Друг! Спасибо, что ты пришёл. Спасибо, что был рядом мои последние дни. Когда ни сестры, ни отец, ни другие родные не знали о моей беде и не могли быть рядом. Я умираю..
- Но друг мой, у тебя ещё достаточно сил, чтобы бороться! -0 бросился к юноше Трубецкой. Он опустился на колени у его постели. Я зык Трубецкого лгал во спасение.
- Не перебивай… Не сообщай, молю, мои родителям, что я умер. Мать моя мертва, а отец, - на глаза юноши навернулись слёзы, - слаб здоровьем и не переживёт сознанья, что ему придётся жить после меня. Он был так привязан ко мне! А ему нужно жить, у него на руках семья из девяти… теперь восьми человек, я был единственным и любимым сыном. Я тоже, как вы, собирался поискать счастья в России, в отличии от вас на военной службе. Пусть мои родные думают, что я уехал в Россию, что я жив. Диктуйте им иногда письма… Я не писал писем сам, обычно диктуя толковым слугам, родные мои плохо знакомы с моей рукой. Обещайте мне перед смертью. Не дайте ему узнать ужасной правды. Она погубит его. Вы признались мне, что вы один из русских. участвовавших в возмущенье. Я видел ваш паспорт, он поддельный и плохо сделан. Возьмите мой, живите под моим именем. По описанию мы схожи, вы старше, но примерно один рост, телосложение, цвет глаз, а остальное, Бог даст!
- Друг мой! – только и произнёс Трубецкой. Что ещё он мог сказать? Не умирай? Трубецкой поцеловал руку юноши, протянувшую ему свой паспорт со столика на кровати. В более поздние и чёрствые времена такие проявления дружбы показались бы через чур сентиментальными и даже странными, но в XIX веке мужественные мужчины ещё бросались при встрече после долгой разлуки на шею друг другу и рыдали, не скрывая слёз. Было открытое сердце, другие нравы. Разум ещё не кастрировал чувств. Люди ещё только становились автоматами.