- Натали! N.N! Натали! Наталья Николаевна! – послышался в комнатах звонкий голос входившего через парадную дверь в комнаты человека.
Трубецкой и Натали вздрогнули, отвернулись друг от друга, как пойманные воры. Трубецкой отошёл к камину, тронул китайского болванчика на полке рядом с зеркалом, болванчик согласно закивал головой : да, да, да, да, да. Натали повернулась к этажерке, стала перебирать к чему-то мелкие предметы: заколки, булавки, брошки. Весёлый человек с звонким голосом быстро приближался, широко открывая обеими руками двери перед собой.
- Натали, поздравь меня! Государь пожаловал меня камер-юнкером. Поэт Пушкин - камер-юнкер! Камер-юнкер, как звучит! Почти как фельдмаршал или обер-лакей.
Человек со звонким голосом растворил последнюю дверь. перед Трубецким явился известный поэт Пушкин. На маленьких стопах его были лакированные полусапоги, кривые ноги обтягивали белые лосины. Из-под расстёгнутого плаща виднелся зелёного крепа с чёрным бархатным воротником и золотыми пуговицами мундир камер-юнкера, обтягивавший круглую грудь.
- А вот и мундир! Он уже на мне. Полюбуйся. Государь заставил надеть его прямо во дворце, заранее указав портному сшить по моим меркам.
Скинув плащ, отбросив цилиндр, Пушкин демонстрировал мундир.
- Джокер! Настоящий карточный джокер!
Открытое лицо поэта казалось ужасным. Негроидные черты, пусть в четвёртом поколении, слишком явственно проступали в нём. Сплющенный нос, широкие скулы, темно-карие глаза навыкате, низкий лоб, короткая шея, пышная кучерявая шевелюра, шоколадный цвет кожи. Маленький рост делал его похожим на обезьянку. Увидев Трубецкого, поэт Пушкин замолчал на пару секунд, остановившись в дверях, но потом продолжал говорить обращаясь к Натали так, словно Трубецкой был гостем жены, к которому он не желала иметь никакого отношения, показывая внешне, что мужчина принятый женой в его отсутствие имел для него то же самое значение, что пианино в углу. Будучи близко мало знакомым с Трубецким, считая что тот в Сибири, Пушкин не мог заподозрить, какая известная фигура находится рядом с ним. Возможно, внешние живые люди имели небольшое значение для его мироощущения.
- Теперь, N. N., я камер-юнкер, как ты хотела. И ты можешь ещё чаще бывать во дворцах и танцевать на балах, отбивая такт ножкой: ля, ля, ля.
- Я очень рада, муж мой Саша, - с трудом скрывая радость от получения супругом чина, проговорила Натали. Она подошла к Пушкину и, искоса бросив кокетливый взгляд на Трубецкого, обвив шею мужа руками, поцеловала его в губы. – У нас гости, Саша.
- Вижу, вижу, - отвечал поцелуем на поцелуй жены Пушкин. Гости едят кости. Гм. Весьма банальная рифма. Не находите ли господин…?
- Дантес. Жорж Шарль Дантес, - поклонился Трубецкой.
- А-а, француз! Как там, «худой французик из Бордо?.. Я поэт Пушкин. Книжки пишу. Вы книжки, господин Дантес, читаете?
- К стыду своему, очень редко. Не хватает времени.
- Машенька! Сашенька! – Пушкин стремительно подошёл к детским кроваткам, склонился над ними, трогательно поправил одеяльца, поцеловал горячие щёчки. – Милые мои… Как кушали?- беспокойно спросил от Натали.
- Ничего. Хорошо, - заботливо отвечала Натали. – Саша немного капризничал. Я его укачала.
- Значит, времени книжки читать не хватает? – быстро возвратился Пушкин уже к Трубецкому. – ну тогда мой труд для вас бесполезен. Практическим людям не нужна поэзия. Впрочем. Им и проза не нужна. Им нужны деньги, женщины, слава, кареты. Дома, скорый оборот капитала, а потом – гроб с музыкой. Скорей пойдёмте-ка со мной! - Пушкин говорил так быстро, что Трубецкой едва успевал усвоить, переварить сказанное.
Оставив грустно вздохнувшую Натали, Пушкин провёл Трубецкого через две комнаты в свой кабинет, помимо камина, там стояли стол, два стула, бюро, диван, полки с книгами до потолка. Над диваном на персидском ковре висели две шпаги. Пушкин быстро подвёл Трубецкого к ковру, буквально сорвал с него шпаги и протянул их Трубецкому.
- Как вы находите эти шпаги?
- Великолепны! – сказал Трубецкой. Он не льстил, шпаги действительно были хороши. Со средней величины треугольным лезвием, стальным эфесом, витыми ручками. Как две капли воды они походили на те, что он приобрёл у еврейки в лавке Сен-Дени для поездки в Россию, но, встретившись с Геккереном и не заезжая в гостиницу, оставил в Данциге.
- У меня такое ощущение, что я уже видел эти шпаги, если только не очень на них похожие, сделанные тем же мастером, - тихо сказал Трубецкой. Предсказание еврейки из Сен-Дени, что его судьба убить поэта Пушкина, молнией сверкнула в Глове.
- А что бы вы сказали, если б это были именно те шпаги, что вы держали в руках прежде? – настойчиво допытывался Пушкин.
- Это невозможно.. то есть возможно, но тогда это попахивало бы мистикой. Те шпаги, что я знаю, остались в гостинице в одном из немецких городов.
- А мне кажется, что это именно те самые шпаги, - загадочно улыбнувшись, сказал Пушкин.
Трубецкой ещё раз повертел шпаги в руках. Просто поразительно, как они похожи на те, что оставлены в Данциге. Заложив руку за спину, Трубецкой попробовал сделать несколько изящных выпадов. Одну из шпаг Пушкин удержал у себя; чуть отступив, он направил клинок на Трубецкого, наносившего удары в сторону, заложив руку за спину и, как бы шутя, скрестил свою шпагу с его. Трубецкой повернулся к Пушкину. Сначала легко, игриво, потом всё более ожесточённо они зафехтовали.
- Вы знаете, господин поэт, в принципе, холодное оружие весьма разнообразно, заговорил Трубецкой. – Я узнал это, преподавая пару лет в одной из парижских школ.
- Вы преподавали фехтование?
- И фехтование тоже. Курс предназначался для отъезжающих в Россию.
- О, фехтование в России крайне необходимо!
- Я изучал искусство владения египетскими бронзовыми палашами и кинжалами, коротким скифским акинаком с рукояткой в виде рога на конце, длинным латинским мечом, коротким римским гладиусом, расширенным в окончании греческим мечом, длинной римской спатой, спартанским серповидным мечом, коротким галльским мечом, расширенным трапецией и изогнутым галльским мечом, гигантскими двуручными средневековыми шпагами и мечами, короткой испанской дагой, палашами, ножами и багинетами, вставленными в ствол ружья, штыком, надеваемым на него.
- Всё это необходимо светскому человеку?
- Да, это называется энциклопедическим образованием. Осторожно, я, кажется, поранил вас.
- Ничего. Пустяки. Легкая царапина. Держитесь, учитель фехтования!
Пушкин, несмотря на то, что объявлял себя только поэтом. Фехтовал довольно сносно. Противник продвигались по кабинету, стараясь нанести лёгкий, но ощутимый укол в корпус.
Уже, как мешающие, был откинуты ногами в стороны стулья и повален журнальный стол.
- Вы - военный, господин, Дантес, как я догадываюсь по твёрдой манере фехтовать?
- Вы абсолютно правы, господи Пушкин. Я военный в прошлом, до учительства. Впрочем, я приехал в Россию, чтобы вспомнить военное ремесло, служа вашему государю.
- А я – поэт. Сочиняю стихи, поэмы, трагедии, повести и романы.
- И как, получается?
- говорят, что да. Я знаю толк в виршах, а вот вы, по-моему. Едва ли отличаете хорей от амфибрахия?
- Зато я знаю, как вывести батальон из-под огня, как окапываться, рассредоточиваться, брать высоты, сражаться в каре, строить брустверы и флеши.
- У каждого своё дело.
- Нужно ли оно? И моё и ваше. Мы не сеем и не жнём, не шьём одежд и не пускаем кораблей по морю.
- Мы не производим материального. Вы правы. Поэты здесь ещё менее нужны, чем военные. Но мы прекрасные цветки на унавоженной почве материальности. Вы – военные, воплощаете храбрость, мы – поэты, мечту. Срежьте прекрасные цветки, останется один навоз. Украшать жизнь, сочинять стихи, петь песни, нестись галопом в ярких мундирах с аксельбантами через плечо на парадах, столкнуться насмерть в бою за два гектара бесплодных болот – тоже кому-то надо. Безумие разрушает скучную праведность жизни, давая ей горечь и соль.
Трубецкой оценил умение Пушкина фехтовать.
- я вижу. Господин поэт. Что вы знакомы с боевыми стойками по Мороццо, когда впереди левая нога. А также стойкой по Вичисиани, когда впереди правая…