Побежавшая Натали не заставила ждать. Она сама принесла вина, помогла наполнить бокалы. Сама не пила, по тогдашним обычаям, укреплённым установленным Пушкиным в доме порядку, ей не полагалось. Натали отошла к окну. Спрятавшись за вязание, она наблюдала за собравшимися. Чаадаев был ей явно по-дружески симпатичен. Не раз Трубецкой ловил её изучающий взгляд на себе.
- Чедаев, помнишь ли былое? Задекламировал Пушкин:
В те дни, когда мне были новы
Все впечатленья бытия –
И взоры дев, и шум дубравы,
И ночью пение соловья –
Когда возвышенные чувства
Так сильно волновали кровь,-
Часы надежд и наслаждений
Тоской внезапной осеняя,
Тогда какой-то злобный гений
Стал тайно навещать меня.
Печальны были наши встречи:
Его улыбка, чудный взгляд,
Его язвительные речи
Вливали в душу хладный яд.
Неистощимой клеветою
Он провиденье искушал,
Он звал прекрасное мечтою,
Он вдохновенье презирал,
Не верил он любви, свободе,
На жизнь насмешливо глядел –
И ничего во всей природе
Благословить он не хотел.»
Ударив по-русски бокалы, они выпили. Пушкин тут же налил ещё:
- Чедаев! Знакомься, это француз Дантес.
Чаадаев и Трубецкой поклонились друг другу. А Пушкин читал уже новые стихи:
-« У них свои бывали сходки,
Они за чашею вина,
Они за рюмкой русской водки…
Витийством резким знамениты,
Сбирались члены сей семьи
У беспокойного Никиты,
У осторожного Ильи…»
- Не надо, Пушкин, - остановил друга Чаадаев, отстранив бокал, о который тот хотел снова ударить своим. – Я был в Англии 14 декабря 1825 года… Я плакал, как ребёнок , читая газеты. Этот горе так велико. Что я было за ним позабыл своё собственное… Страшно подумать – из этих тысяч людей, которых более нет, столько погибло в минуту преступных мыслей и дел! Как явятся они перед Богом! – Чаадаев говорил ровным грустным голосом человека, потерявшего всё лучшее на белом свете.
- Э-э-э! Француз! – Пушкин, которому вино ударило в голову, схватил за плечи отвернувшегося Трубецкого.- Ты что плачешь. Француз? Ты что? Родину вспомнил? Да не бойся, не буду я с тобой стреляться, хоть в лицо подлецом меня трижды назови, хоть жену мою уведи,- Пушкин подмигнул улыбнувшейся в ответ Натали.
- Это я так, - ответил Трубецкой тоже пытаясь улыбнуться.
- прочь печали, господа! Что было то прошло! Будем веселиться! In vino veritas! Дзинь-дзинь-дзинь! Как сказал оракул волшебной бутылки у Рабле в ответ на вопрос о смысле жизни .
« На французской стороне,
На другой планете
Предстоит учиться мне
В университете»,- запел Пушкин, обняв Чаадаева и Трубецкого.
- Саша. Я объявлен сумасшедшим, - Чаадаев, который, войдя. Так и не сошёл с места, лишь опустив рядом с собой саквояж с зонтом и положив на него широкополую шляпу, поднял правую руку из-за спины, растопырив пальцы пятернёй, распростёр её над головой. – Я объявлен сумасшедшим.
Пушкин остановился и с недоверием посмотрел на Чаадаева, не шутит ли тот.
- « Не дай мне бог сойти с ума.
Нет, лучше посох и сума,» -
Начал тихо читать Пушкин. Чаадаев присоединился к нему вторым голосом. Трубецкой отошёл в сторону.
- « Да вот беда…сойти с ума,
И страшен будешь, как чума,
Как раз тебя запрут,
Посадят на цепь дурака,
И сквозь решётку, как зверька,
Дразнить тебя придут…
А ночью слышать буду я
Не голос яркий соловья,
Не шум глухой дубрав –
А крик товарищей моих,
Да брань смотрителей ночных,
Да визг. Да звон оков…»
- Этого не может быть, - чётко. Явственно сказал Пушкин в возникшем вакууме тишины.
- Я объявлен сумасшедшим! – повторил Чаадаев.
- Так ты же умница! Один из самых образованных и умнейших людей России. Наша национальная гордость. Первый самостоятельный русский философ, именем которого мы можем гордиться. Исток русской философии.
- Царь Николай объявил меня сумасшедшим.
- О это видный психиатр! Но кроме ярлыков есть общественная справедливость. Не может самый умный человек Росси считаться самым глупым только потому, что так назвал его коронованный лицемер империи.
- Я опубликовал в журнале « Телескоп» за нумером 15 одно « Письмо к даме».
- За одно письмо к даме объявить сумасшедшим! Сервантес тоже написал роман, но в нём больше тысячи страниц. И мы узнали. Что он гений. Сам-то про себя он давно всё знал.
- В моём письме всего несколько страниц.
- Должно быть они золотые!
- Я писал по-французски, обращаясь исключительно к образованной публике.
- Тогда его могли прочитать не более тысячи человек в России. К тому же не все выписывают журнал «Телескоп».
- После выхода моего письма, царь Николай случайно прочитал его. В итоге, журнал « Телескоп» запрещён, редактор Надеждин сослан в Усть-Сысольск, цензор Болдырев отстранён от должности. Я объявлен сумасшедшим. У меня был сделан обыск. Все мои бумаги забраны в III отделение, газетам и журналам приказано не упоминать обо мне. За мной установлен медико-полицейский надзор, меня выслали из Москвы в Питер с тем, чтобы, как говорят в полиции, разорвать преступные связи, хотя я одинок, как и прежде; мне запрещено выезжать в свет. каждый день меня навещает полицейский лекарь заставляющий меня глотать дрянные пилюли, от которых меня тошнит, у меня кружится голова, и я становлюсь если не сумасшедшим, то идиотом.
- Что же ты написал в нескольких страницах?
- Я написал, что «в Москве каждого иностранца водят смотреть большую пушку и большой колокол. Пушку, из которой стрелять нельзя, и колокол, который свалился прежде, чем зазвонил. Удивительный город, в котором достопримечательности отличаются нелепостью; или, может, этот колокол без языка – иероглиф, выражающий эту огромную нелепую страну. Которую заселяет племя, назвавшее себя славянами, как будто удивляясь, что имеет слово человеческое».
- Так ты с ума сошёл!
- Я написал, что легко узнаю соотечественников за рубежом по тупому выражению лиц, что у российских таможенников такие фейсы, что мне каждый раз хочется блевать, когда я, возвращаясь из-за границы, пересекаю российские посты.
- Ну о таможне , так брат, нельзя. В России – таможня святое.
- Я назвал Россию всемирной исторической свалкой. Хвостом прогресса, некрополем, городом мёртвых.
- Да ты с ума сошёл!
- Вот и император Николай так определил. Ла-ла-ла! Гоп-гоп-гоп! – расставив руки, Чаадаев с неизменным печальным лицом арлекина принялся кружиться по комнате. Жу-жу-жу. Я – мошка, я - блоха. Ха-ха-ха!
Трубецкой и Пушкин расхохотались.
- Брось придуряться! – остановил Чаадаева Пушкин.- Ты где поселился в Питере?
- Пока мне не найдено подходящей клиники.
- оставайся у меня.
Чаадаев обнял Пушкина.
- Спасибо, друг. Дурак и развратник – хорошая парочка.
- Я больше не развратник.
- Ты что, чем-нибудь заболел?
- Нет. Я завязал.
- Что?! Прости. – Чаадаев будто впервые увидел Натали.
- Я женился.
- Я знаю, - вздохнул Чаадаев. Взяв его за руку, Пушкин подвёл к жене. В прекрасных русых волосах Натали играло светившее из-за окна догоравшее солнце. Её глаза и глаза Трубецкого снова встретились, как притянутые магнитом.
- Чаадаев.
-Натали.
Протянута рука. Поцелуй. Двигаясь по кабинету, Пушкин зачитал:
- « Любви , надежды, тихой славы
Недолго нежил нас обман,
Исчезли юные забавы,
Как сон, как утренний туман;
Но в нас горит ещё желанье,
Под гнетом власти роковой
Нетерпеливою душой
Отчизны внемлем призыванье.
Мы ждём с томленьем упованья
Минуты вольности святой.
Как ждёт любовник молодой
Минуты верного свиданья.
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг. Отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Товарищ, верь: взойдёт она,
Звезда пленительного счастья,