Князь замолчал. В тесном номере гостиницы, где велась беседа, наступила тоскливая тишина. Слышно стало, как колотится о стекло мохнатый мотылек, залетевший сюда с улицы. Николай встал, поднял оконное стекло, выпустил насекомое.
— Значит, мне и дальше здесь сидеть?
— И тебе, и мне, и еще кое-кому. Англичане на какое-то время всем иностранцам сюда въезд запретят, а лишних вышлют. У тебя же с бурами налажены отличные отношения, их надо сохранить. Сам пока затаись, смени имя. Документы, деньги, связь — все получишь.
— Что потом?
— Потом будет сигнал: «с якоря сниматься»! Тебя будут ждать.
— Где сами собираетесь находиться?
— Буду в здешних краях. Я человек свободный, политикой не занимаюсь, по Африке путешествую ради собственного удовольствия. На днях опять в Лоренцо-Маркес придется съездить. Там англичане что-то очень интересное затевают, хотят через Португальский Мозамбик свой экспедиционный корпус перебросить и бурам в спину ударить. Им в этом мероприятии другие державы хотят помешать, боятся, что берег Индийского океана в этом районе станет английской колонией. Надо эту информацию проверить. Ожидай меня через две-три недели.
Тогда Николай не мог знать, что виделись они в последний раз.
Спустя много дней через верных людей узнал, что князя нашли мертвым в какой-то портовой гостинице. Рядом лежал его револьвер. Португальские власти над расследованием дела долго головы не ломали. Просто в бумагах отметили, что некий русский путешественник погиб от неосторожного обращения с собственным оружием.
На встречу с Якобом Николай направился в Дом правительства. Постоял у главного входа, обрамленного мощными колоннами в древнегреческом стиле, посмотрел, как личная охрана президента грузит на подводы какие-то ящики и мешки. В воздухе носились черные хлопья сожженных бумаг. Власти Трансвааля готовились к эвакуации. Люди говорили, что где-то в горах на востоке будет создана новая штаб-квар- тира правительства. Мрачный часовой преградил дорогу:
— К кому?
— Я из арсенала. Хочу по делу видеть господина Якоба ван Геллена, — ответил Николай, сообщил пароль.
Часовой остановил одного из охранников, грузивших подводы.
— Отведи этого иностранца к генералу. Веди не через центральный зал, там архивы пакуют и просили не беспокоить.
Якоб опять сменил свою внешность. Сегодня он уже не походил на того человека, который посылал людей рвать мост на Модере. Опять был выбрит и элегантно одет, даже пахнул духами. Только запавшие глаза говорили о смертельной усталости, да седины прибавилось на висках.
Ему ничего не пришлось объяснять, понял с полуслова. Показалось, что даже обрадовался.
— Согласен с тобой. У нас сейчас война пойдет в вельде, по старине, как отцы и деды воевали. Тебе, да еще после ранения, этого не выдержать — спать людям придется под открытым небом, питаться кое-как. Да и местности не знаешь, костер без дыма не разведешь, да и воду в высохшем русле реки не найдешь. Скройся в каком-нибудь большом городе, где много уитлендеров. Лучше всего в Йоханнесбурге, там и работу будет легче найти.
— Городским властям придется налоги и разные сборы платить, так надо надежными бумагами обзавестись.
— Не беспокойся, прямо сейчас сделаем тебе свидетельство о том, что весь этот год работал в железнодорожном депо Претории, там получил травму и был признан негодным к военной службе. У тебя новое имя? Ну так паспорт прямо сейчас и напишем, пока еще не все бланки запаковали. Ты только потом его о штаны потри или в ладонях, помни, чтобы он не очень новым казался.
— Мы связь будем держать?
— Конечно. Видишь, я генеральское звание получил, хотя на поле боя очень мало пришлось покомандовать, все больше дело имел с такими, как ты, да с дядюшкой Реденом и его мальчиками. Теперь приходится новые задачи решать, думать и о политических методах борьбы.
До Йоханнесбурга пришлось ехать в переполненном до отказа поезде. Многие надеялись укрыться в большом промышленном городе и переждать это смутное время. Ехали целыми семьями, нагруженные чемоданами и узлами, на промежуточных станциях с боем брали вагоны, кучились на платформах, висели на подножках.
Даже вагоны, надписи на которых предупреждали, что они предназначены только для перевоза кафров, оказались переполненными белыми пассажирами. Правда, самих кафров не было видно. В эти смутные дни они явно предпочитали не попадаться на глаза и старались отсиживаться в рабочих бараках или пригородных поселках.
Именно в таком вагоне не без труда Николай нашел себе место. Хорошо еще, что вещей было мало — небольшой саквояж с бельем да сумка из бычьей кожи, в которой хранил свои инструменты. Ехали медленно, долго стояли на полустанках, а то и просто в чистом поле. Может быть, потому, что на стенах вагона красовались надпись «только для черных», в нем не оказалось ни одного бура. Если они и были, то предпочитали помалкивать, а вот голоса уитлендеров звучали громко и решительно.