— Смотрит! — раздался уверенный голос. — Клавдия, запиши — рана рваная, края воспалены… Не засыпай, артиллерист! Повезло тебе, ударило по касательной, только одно ребро и вышибло.
Еще раз оглушительно щелкнули пальцы:
— Ты меня слышишь, артиллерист?!
— Слышу, не ори.
— Ах, он еще и по-русски говорит!
— Моряк я, русский.
— Молодец, моряк, голос подал! Я тоже русский. Врач из Нижнего Новгорода, Василием Тимофеевичем зовут. Сейчас мы тебе, земляк, рану почистим, иссечение ребра произведем. Как Адаму в райском саду. Но вот уж Еву сам себе ищи.
— Какая тут Ева…
— Смотрите-ка, отвечает! Ты уж извини, у нас обезболивающее кончилось, поэтому придется потерпеть. Прими-ка вот для укрепления силы духа. Настоящий натальский ром, специально для тебя, моряк, припасли…
Очнулся Николай на койке в госпитальной палатке. Тело было как чужое, гудело в ушах. Серая парусина стояла перед глазами, подумал, что именно в такую заворачивают тела умерших матросов, когда хоронят их в море. Но на этой двигалось маленькое пестрое пятно — по полотну палатки медленно полз жучок. Сам меньше ноггя, а расписан словно пасхальное яичко. Спинка лимонно-желтая, по ней волнистые алые и черные полоски, на боках зеленые кружочки с оранжевой каймой. Красавец африканский…
Радостно стукнуло сердце — значит — вижу, значит сам- то еще живой! Слава тебе Господи, на этот раз пронесло! Хотел было перекреститься, но не смог и руки поднять, только застонал.
— Ой, Клава, смотри, моряк приходит в себя, — раздался звонкий женский голос.
Над Николаем склонилось чье-то лицо, увидел большие карие глаза, завиток каштановых волос, выбившихся из-под белой косынки.
— Побегу за Василием Тимофеевичем!
Потянулись долгие дни выздоровления.
Вечерами, если выдавалась свободная минута, приходил Василий Тимофеевич. С расспросами не приставал, больше говорил сам, вспоминал родную Волгу, Питер, где учился на врача. Откровенно признался, что из-за своего беспокойного нрава не может долго усидеть на одном месте. Когда услышал, что появилась возможность поехать в здешние места, согласился сразу.
Да, сейчас в России о бурах и их войне с англичанами все только и говорят. На улицах песню «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне» чуть ли не каждый шарманщик исполняет. В цирках представления дают под названием «Южноафриканская война», со слонами, верблюдами и стрельбой. В Нижнем один трактирщик свое заведение назвал «Преторией» и над стойкой шкуру зебры повесил, так от посетителей отбоя не стало.
Ну, а если серьезно, то по всем российским городам идет сбор пожертвований для помощи бурам, формируются отряды Красного Креста и отправляются в далекую Африку. Врачи и медсестры из Санкт-Петербурга, Москвы и других городов уже работают и в Трансваале, и в Оранжевой Республике. Конечно, не они одни, приехали медики и из других стран.
Работы, к сожалению, хватает всем — раненые поступают непрерывно. Попадаются среди них и английские солдаты, которых буры подбирают на поле боя. В этом госпитале есть еще две русские медсестры, Клавдия и Людмила. Сказали, что своего земляка выходят сами. Даже чернокожим санитарам, на которых в здешних госпиталях лежат все вспомогательные работы, не разрешают к нему и близко подходить…
Как-то Василий Тимофеевич осторожно поинтересовался, какими судьбами занесло Николая так далеко от дома. Пришлось взять грех на душу и повторить ту историю, что в свое время рассказал Кузьме. Неизвестно, с какими подробностями услышали ее медсестры, но на следующий день белокурая толстушка Клава с явным неодобрением, как на провинившегося школьника, смотрела на своего пациента. Не сдержалась и даже что-то проворчала о мужском легкомыслии.
Ее подруга Людмила странно взглянула на Николая, чуть заметно повела темной бровью, насмешливая искорка мелькнула в ее карих глазах. Во время перевязки, наклонившись, тихо промолвила:
— Как не стыдно на себя наговаривать? Я же вас сразу узнала. Помните встречу в Дурбане?
— Так это вы? — изумился Николай.
Трудно было узнать в этой статной красавице растрепанную девчонку, что стояла в жалкой кучке русских эмигрантов, спасенных с затонувшего парохода.
— Как вы здесь очутились? Где ваш отец?
— Мы из Дурбана в Йоханнесбург перебрались, папаша нанялся на стройку, стал хорошо зарабатывать. Но однажды простыл, долго болел, потом скончался. Я как пришла в больницу за ним ухаживать, так там и осталась, а тут и война эта началась.