— Вы меня простите, узнал не сразу. Сейчас вспомнил, вы из Орла…
— Ах, оставьте. Только больше не рассказывайте сказки о непутевом волоките, который всю казну эскадры на букеты испанской танцовщице истратил и сбежал в Африку копать алмазы. Помню, в Дурбане я сама слышала, что вы второй магазин собираетесь открыть, да и деньги вы нам передали немалые. Кстати, тогда вас по-другому величали.
Ох, умная девка. А глаза-то, глаза… Чего уж тут скрываться! Операция в Кейптауне закончилась, пора выбираться из Африки. Назвал свое настоящее имя и добавил:
— Я действительно офицер российского флота, нахожусь при исполнении. Православный и холостой. Для местных же я Питер Крейн, оружейник. Такое занятие огласки не требует. Вот и все, что могу сказать вам, Людмила.
Девушка ласково улыбнулась.
— Верю, а что до тайного, то пусть оно останется при вас, Николай. Отдыхайте.
Только обстановка полевого госпиталя мало подходила для отдыха. Днем солнце нагревало палатки так, что становилось нечем дышать, — хотя санитары и поднимали полотнища палаток, чтобы иметь какое-нибудь движение воздуха. Ночью становилось холодно, и раненых укрывали всем, чем можно. Каждый раз Николай натягивал на себя «балаклаву» и с благодарностью вспоминал подарившего ее лекаря.
Но уснуть не давал не только холод. На койке, что стояла у входа в палатку, несколько ночей хрипел молодой австралийский солдат с простреленной грудью. Его полк прислали на помощь английской армии, но для этого парня война уже закончилась. У его койки постоянно суетились врачи и медсестры, и чтобы не очень беспокоить других раненых, завесили ее простыней. Однажды утром простыня исчезла, а койка оказалась пустой. В тот же день на ней оказался другой раненый.
Близкий запах крови и ран, стоны покалеченных людей волновали обитателей окрестных лесов. Уже в сумерках, а потом и всю ночь с горных склонов доносились душераздирающий хохот гиен и визгливый лай шакалов. Несколько раз мощный львиный рык льва прокатывался над долиной, и тогда хор падальщиков на минуту-другую стихал.
Как-то днем раздался истеричный крик всегда такой спокойной и доброй сестры Гертруды, уже немолодой немки, которая целыми сутками дежурила возле тяжело раненных.
— Убейте его! Застрелите эту гадкую птицу!
Прозвучал пистолетный выстрел, и послышалось тяжелое хлопанье крыльев.
Видимо, один из обнаглевших голодных грифов уселся на крышу навеса, под которым проводились операции. Эти крупные птицы с голыми синими черепами и воротником грязных перьев вокруг шеи целыми днями неотступно дежурили на ближайших деревьях, шумно дрались у кухонных отбросов. Люди были не в силах избавиться от такого зловещего соседства и старались просто не замечать их. Однако все были уверены в том, что любое строение, даже палатку или навес, на которое опустится гриф, посетит смерть.
Хотя медики самоотверженно старались поставить на ноги как можно больше людей, но не всегда им сопутствовал успех. В дальнем конце долины появлялось все больше могильных холмов, и мрачные санитары свезли туда уже не один фургон камней, чтобы укрыть ими могилы от ночных хищников. Трудно стало с лекарствами, их расход был большим, а обычные пути доставки нарушила война. Возникали проблемы и с продовольствием — в коммандо ушли почти все работоспособные мужчины, полевые работы и торговля замерли, в госпитале, как и в лагерных котлах, готовили блюда из довоенных запасов муки и зерна. Да еще добавляли к ним неизменное вяленое мясо. Немногочисленных кур берегли только для тяжело раненных.
Рана заживала медленно, но Николай потихоньку начинал ходить. С помощью санитаров выбирался из душной палатки, присаживался где-нибудь в тени.
Здесь его и нашел старый знакомый, седой водонос. Опустился на колени, медленно выговаривая слова, чтобы быть лучше понятым, сказал долгое приветствие, пожелал выздоровления. Его заметили, и темнокожие санитары почтительно встали полукругом позади старика, кто-то поспешил принести ему циновку. Подбирая полузабытые слова, Николай ответил, поблагодарил за визит. За этой беседой и застали их проходившие мимо Людмила и Клавдия.
— Никак вы и с африканцами умеете объясниться?
— Немного.
— Что надо здесь этому старику? О чем он спрашивает?
Николай задумался, соображая, как на русском покорочепередать все услышанное. Увидев его затруднения, на помощь пришел один из санитаров и бойко отрапортовал на голландском диалекте буров: