- Шлюпки утопить, кинжал достать, - сказала женщина.
Трое солдат разулись, сняли портупеи, повесили их на ржавый железный крюк, торчавший из скалы на высоте человеческого роста, и стали медленно спускаться к морю. Их остановил голос незнакомца.
- Стойте, - сказал он, - если раб коснётся кинжала, несчастья обрушатся на остров и его обитателей.
Женщина повернулась в его сторону.
- Солдаты не рабы, а Вы не пленник, Вы гость острова, может быть вечный, - сказала она.
Мужчина выслушал это сообщение и молча полез в воду вслед за солдатами.
- Пока они будут возиться с одной шлюпкой, начнётся прилив, вода поднимется, их можно будет утопить поодиночке и воспользоваться другой лодкой, - думал он. Что надо будет делать потом, мужчина не знал.
Прилив действительно начался. Уровень воды заметно повысился. Вместо того, чтобы топить шлюпки, солдаты уже вплавь добрались до места, где по их расчётам лежал выброшенный кинжал, и нырнули.
Каким-то образом в руках у мужчины оказался небольшой деревянный багор с железным наконечником. Сжимая его в руке, незнакомец стоял на камне и всматривался в толщу вод. Нырнувшие солдаты пропали. Внезапно он обнаружил, что снизу из придонной темноты на него смотрят два светлых прозрачных глаза с бесцветными зрачками. Глаза медленно приближались к поверхности и по мере приближения увеличивались в размерах. Чтобы нанести удар мужчина поднял багор вверх, да так и застыл - это не были глаза человека.
Юлия замолчала. От её рассказа за версту веяло галлюцинаторным синдромом, поэтому он выпадал из моей парадигмы. Сон, если это был сон, встраивался в логику собачьей свадьбы, трупешника рыжей суки, беременной женщины из пивной, застольного молчания грузин и чучела грязного волка. Чтобы закрыть гештальт мне не хватало воображения.
Когда оскверню злодеянием день, да возвысит меня красота моих снов
Однажды я нажарил в тостере хлеба и сделал несколько сэндвичей. То, что хлеб заплесневел, я понял слишком поздно. Меня весь день мутило, а ночью случился затяжной скандал с соседкой, муж которой пригласил меня в гости. Наталья вызвала ментов, а я долго ходил по каким-то огромным залам, пытаясь в толчее людской найти кого-нибудь из знакомых. Возле торговой палатки, сродни тем, которые иногда ставят на Красной площади, мне подарили небольших размеров деревяшку. То ли это была разделочная доска, то ли снятый со стены герб какого-то города. Откуда ни возьмись, появился Опухович, он отдал мне девять рублей тремя купюрами в качестве расчёта за полотняный художественно расшитый мешок, которого у меня при себе не было. Заменить мешок на деревяшку Опухович отказался. Мы с Надькой ушли с концерта и по снежной лесной дороге направились в сторону дома. Народу было как на демонстрации. У железнодорожного переезда стоял милицейский кордон.
- Идите туда, вдоль железной дороги, метро там, здесь тупик, что же вы все сюда прётесь, - кричал Никита Михалков, пытаясь остановить поток и направить людей в нужное ему русло.
Справа показался поезд. Перед ним на рельсы из-за елей вышел большой бурый медведь. Поезд тревожно загудел. Медведь метнулся вперёд-назад, потом бросился вверх по склону, что-то его отбросило, и он скатился вниз прямо под колёса. Раздался скрежет металла по металлу, из-под электровоза вырвалась вспышка пламени, потом повалили клубы густого сизого дыма, которые скрыли от нас кровавую кашу.