Я принялся за вторую кружку.
Изнутри пивная была выкрашена зелёной краской. Стоило только удивляться её противному тусклому колеру. На стене возле стойки висел натюрморт в простенькой деревянной раме. Рядом красовался глянцевый портрет Сталина в белом мундире на жёлто-песочном фоне. И портрет, и натюрморт были засижены мухами.
За стол напротив меня на освободившееся место уселся толстый усатый дядька в старой, застиранной до белёсого состояния, джинсовой рубахе. Перед собой он поставил налитую до краёв кружку пива и глубокую тарелку с варениками. Дядька сидел в полуметре от столешницы и шумно дышал. Придвинуться ближе ему мешал большой живот.
Он отряхнул со лба пот, взял со стола пол-литровую коньячную бутылку с дырками в пластмассовой пробке и густо обсыпал вареники чёрным молотым перцем. Потом ухватил рукою верхний вареник и степенно отправил его в рот. У него на лице появилась печальная улыбка. Дядька так и сидел, печально улыбаясь, степенно отправляя в рот большие вареники.
Отодвинув от себя пустую тарелку, он взял кружку, вылил себе на руки немного пива и ополоснул пальцы. Потом печально посмотрел на меня и спросил: - Ты откуда приехал?
Я немного помедлил, потом ответил: - Из Москвы.
- Хороший город, - сказал дядька, вытер о штаны руки и вышел на улицу. Недопитая кружка осталась на столе.
Я допил своё пиво и последовал его примеру. На рынке народу значительно поубавилось. Торговцы попрятались в тень, покупателей тоже не было видно. Я пошёл, было, на автобусную остановку, но передумал и повернул к морю.
Кобулети словно вымер. На улицах не было ни души. Лишь возле газетного киоска я заметил цыганскую девочку, сидевшую в тени прямо на асфальте. Возле неё собачья пара предавалась любовным утехам. Я постоял несколько минут, наблюдая, за стараниями плюгавого кобелька, который трудился над рослой, ухоженной хозяевами, сукой.
- Странная пара, - подумал я и перевёл взгляд на девочку. Она без всякого интереса смотрела на развернувшуюся перед ней картину.
Мне надоело стоять на одном месте, и я пошёл дальше.
На набережной кое-где виднелись сиротливые парочки. Только у моря в это время и можно было переждать зной. Во дворе одного из домов жгли солому. Дым густым чёрным столбом уходил в небо. Я перелез через забор и спрыгнул на дамбу. Потом снял башмаки, стянул носки и пошлёпал по дамбе босиком. Бетон был тёплым, даже горячим. На самом краю я уселся и свесил вниз свои босые ноги. Большая волна иногда достигала щиколоток. Вода была на удивление холодная. Я поёжился.
Прямо надо мной летали чайки. Я задрал голову и увидел четырёх больших птиц. Они орали так, что я ожидал увидеть их там штук сорок, не меньше.
- Надька уже дома, - подумал я и посмотрел на берег. Километрах в восьми виднелся белый четырнадцатиэтажный корпус нашего пансионата. Взглядом я отыскал девятый этаж и нашёл свой балкон. Однако сколько ни вглядывался, так не смог определить, открыто у нас окно или нет.
Сзади послышались быстрые шаги, и рядом со мной решительно уселась девица в очках. На вид ей было лет девятнадцать или около того. Её большая сумка бухнулась рядом.
- Привет, - сказала она.
- Привет, - ответил я и мельком оглядел её фигуру. Всё было в норме.
Девица отодвинула от себя сумку, так расположив её на бетоне, что мы оказались как бы в отдельном купе. Потом лениво поболтала ногами. Снимать тапочки ей не пришлось, так как волны до её щиколоток не доставали.
- Я знаю, ты из Москвы, - сказала она и посмотрела на чаек.
- Вы не ошиблись, - сказал я.
Девица опять поболтала ногами.
- Я видела тебя в Доме литераторов на вечере Гамзатова, - сказала она, потом внимательно посмотрела на меня и попросила, - пожалуйста, говори мне «ты».
- Хорошо, - сказал я, - меня зовут Владимир, местные называют Вало.
- Почему?
- Производное от «Володя». Девица кивнула.
Весной мы с Надькой действительно были в ЦДЛ на вечере Гамзатова. Вечер мне не понравился.
- Юлия, - сказала девица и протянула мне руку. Я осторожно пожал хрупкую ладошку и, чтобы прояснить реноме собеседницы, спросил: - Тебе понравился вечер?
- Нет, - ответила Юлия, - а тебе?
- Дерьмо, - сказал я и поёрзал на шершавых плитах. Юлия на мою оценку не отреагировала. Я удовлетворённо хмыкнул.
Мы помолчали.
- Я учусь в консерватории, на втором курсе, - сказала Юлия.
- Так и есть, девятнадцать, - подумал я: - а я работаю учителем.
- Сколько же тебе лет? – удивилась Юлия.