– Сюда, тоже не разрешено водить гяуров. Но тебе, потомку Текеевых, отказать не могу. Вот, видишь это старое надгробие? Ты, конечно, не знаешь арабского?
– Нет.
– Послушай, что здесь написано: «Когда я жила, то походила на чудный цветок, который завял так рано. О, Всевышний, возьми меня в рай и посади в свой цветник».
– Кто была эта девушка?
– Разве кто-нибудь помнит? – развёл руками Мусса. – Одна из гарема, одного из ханов, – и вновь процитировал:
До срока срезал их в саду любви Аллах,
Не дав плодам созреть до красоты осенней.
Гарема перлы спят не в море наслаждений,
Но в раковинах тьмы и вечности – в гробах.
Забвенья пеленой покрыло время прах;
Над плитами – чалма, как знамя войска теней;
И начертал гяур для новых поколений
Усопших имена на гробовых камнях.
Это стихи все того же поляка. Как же его звали? – задумался Мусса. – Совсем память дырявая стала. Мицкевич, – вспомнил он. – Здесь прибывают в покое ханы и их ближайшие родственники. Уже, как лет семьдесят на этом кладбище никого не хоронят. Вот, послушай, – Мусса подошёл к высокому надгробью в виде широкой стелы с арабской вязью, вырезанной в камне. – «О, Аллах Вечный и Всемогущий, единственное ремесло Гирей-Хана – война. Не было равных ему в силе и отваге».
Они подошли к двум башням-мавзолеям, высотой в четыре человеческих роста. Башни не круглые, а восьмиугольные с маленькими окошками. Мавзолеи венчали куполообразные крыши.
– Здесь тоже похоронены ханы, – сказал Мусса. – Смертные их не видят, но иногда ночью они собираются в одном из мавзолеев и празднуют свои забытые победы.
Дальше Мусса повёл его под арку, и они очутились в закрытом небольшом дворике. Внимание Павла привлёк портик с двумя колоннами. Над дверью находилась чудесная тонкая резьба по камню.
– Посольский дворик, – объяснил Мусса. – Обрати внимание на арку. Этому чудо больше трёхсот лет.
– Но орнамент не восточный, – подметил Павел, рассматривая каменные завитушки в виде листьев и цветков.
– Верно. Портик украшали итальянские мастера. Точно не могу сказать кто, но мастера эти ехали в Москву, не соврать бы, по приглашению Ивана Великого. Хан их позвал погостить, а заодно заплатил щедро за труды.
Они оказались в просторном зале с высокими стенами. Окна располагались на втором ярусе. Стекла с разноцветным узором. Стены и потолок расписаны растительным орнаментом.
– Диван, – тихо сказал Мусса. – В этом зале собирались великие воины и решали судьбу целых народов. Их дух до сих пор присутствует в этом месте.
Далее они прошли ещё несколько помещений, где Мусса показал летнюю беседку из дерева и стекла. Посреди мраморного пола находился фонтанчик. Но воды в нем уже давно не было. Мраморная чаша пожелтела.
– Он кажется мёртвым, – произнёс Павел.
– Да, выглядит печально, – согласился Мусса. – Но я тебе покажу другой фонтан.
В стене была вмонтирована мраморная плита. В середине отверстие, из которого слабо струилась вода, стекая в прямоугольную мраморную чашу. Сама плита была украшена золотым орнаментом.
– Видишь надпись золотыми буквами. Это изречение из Корана «Да напоит райских юношей, Аллах Милосердный, струёй чистой».
– А где фонтан Дияры? – спросил Павел
– Ах, ты знаешь эту легенду о польской наложнице? Да, она была прекрасна. Хан-Гирей голову потерял от её красоты.
– Дияру отравили? Это так?
– Кто ж сейчас тебе об этом расскажет? Возможно. В гареме травили соперниц беспощадно. А может, она сама умерла. Вольнолюбивая была, как все поляки. Тосковала о родной стороне, поэтому и зачахла. А вот и фонтан.
В мраморной стене были вырезаны в три ряда каменные чаши, вода по чашам стекала вниз, в ещё одну большую чашу.
– Он живой! – воскликнул Павел.
– Живой? – удивился Мусса.
– Ну, да! Он плачет.
– Кто, камень? – усмехнулся Мусса. – Разве камень может плакать? Глупости это все.
– Значит, духи ханов в мавзолее – не глупости, а слезы фонтана – глупости? – рассердился Павел.
Мусса тяжело вздохнул и недовольно покачал головой.
– Дело мужчины – война. А женщины только отвлекают его.
– А как же:
Фонтан любви, фонтан живой!
Принёс я в дар тебе две розы.
Люблю немолчный говор твой
И поэтические слезы.
Твоя серебряная пыль