Размах белого партизанского движения в Северо-Восточном Китае в конце 1920-х — 1930-е годы поначалу заинтересовал русское зарубежье на Западе. В Харбин из Парижа, по поручению Высшего монархического совета, прибыла особая группа во главе с капитаном 1-го ранга К. К. Шубертом, некогда активным участником борьбы белого флота на Каспии в 1919–1920 годы. С ним прибыли капитан 2-го ранга Борис Петрович Апрелев, его брат полковник Юрий Петрович Апрелев, И. В. Фролов и другие. В распоряжении капитана Шуберта находилось 40 тысяч японских иен, предназначавшихся для финансовой поддержки партизанского движения, в котором на Западе многие, и в том числе и генерал П. Н. Краснов, видели некоторую перспективу успеха в дальневосточной борьбе. Примерно в то же время из Парижа в Харбин в качестве личного представителя великого князя Николая Николаевича был направлен и генерал Н. П. Сахаров. Ему была поставлена задача формирования партизанских отрядов. Именно в Харбине капитан 1-го ранга Шуберт и генерал Сахаров впервые сели за стол переговоров для обсуждения совместных действий развития партизанской войны на дальневосточных окраинах СССР с китайской территории.
Одни представители русской военной общественности Харбина, к которым обращались прибывшие в город офицеры, убеждавшие их принять участие в создании новых подвижных партизанских отрядов, как наиболее эффективной силы для борьбы с советской властью с территории Маньчжурии, не проявляли ни малейшего энтузиазма, словно бы заранее считая эту борьбу проигранной. Иные иронизировали по поводу неуемного честолюбия бывших воинских начальников, желающих и теперь играть первую скрипку, пусть даже и на положении изгнанников. Некоторые считали, что советская власть в России укрепилась раз и навсегда, и пытаться оспорить этот факт с оружием в руках — небезопасная штука.
Как бы то ни было, но в большинстве своем русский Харбин предпочел не замечать усилия пассионарной части военной эмиграции продолжить белую борьбу. Изо дня в день трудились сотни и тысячи инженеров и рабочих, служащих и просто наемных работников, отчаянно пытаясь выживать, водя такси, служа в банках и коммерческих конторах, таская на себе мешки и возводя постройки. Делалось это не только чтобы добыть пропитание, но со временем в надежде вытащить какой-нибудь счастливый эмигрантский билет, обзаведясь домиком с черемухой под окном и пенсионом от Правления железной дороги.
Глава восьмая
Японцы И «русский» Харбин
Если ты принял решение убить человека, не нужно изобретать окольный путь, даже если действовать без промедления очень трудно. Ведь ты можешь утратить решимость, упустить удобный случай и поэтому не достичь успеха.
Своего рода «новым этапом» в истории Харбина явилась японская оккупация Манчжурии. Началась она еще с конца 1931 года, а после падения Мукдена утром 6 февраля 1932 года части японской пехоты и бронетехники двигались по улицам Харбина. Первоначальное отношение русской диаспоры города к появившимся на его улицах японцам, по свидетельству очевидцев, было восторженным. Вдоль тротуаров, по какой-то неписаной традиции, откуда ни возьмись появились восторженные русские девушки с цветами в руках.
Русские люди на Дальнем Востоке, в том числе и жители Харбина, с неизменным интересом и уважением относились к Японии, восхищаясь приветливым и трудолюбивым южным соседом и его аскетичным и глубокомысленным укладом жизни. Медоточивые уста дипломатов и коммерсантов, случившихся быть в Стране восходящего солнца по делам, без устали распространяли преувеличенные и идиллические истории, невероятно далекие от истинного положения вещей. Харбинской интеллигенции в мирных беседах за самоваром на прохладной вечерней веранде с видом на закат зачастую представлялась Япония в дымке цветущей вишни и белизны сверкающей вершины Фудзиямы. Филигранные веера японской работы, шкатулки и безделушки, временами появлявшиеся в продаже в харбинских лавках, вызывали в неискушенном человеке неизменное умиление трудолюбием японских мастеров и точностью исполнения самых мельчайших деталей. Документально засвидетельствованная безжалостность японцев к мирному населению, проявившаяся в годы Русско-японской войны, затмилась перед глазами харбинского обывателя гуманным отношениям к русским военнопленным и их семьям на острове Сикоку, а вновь проявленная жестокость в Николаевске-на-Амуре в 1919 году, когда японские части произвели превентивный расстрел мирного населения, сопровождавшийся грабежами и насилиями над женщинами, так же быстро стерлась в обывательской памяти ввиду объяснения японского командования, уверявшего русскую администрацию, что огонь был открыт по красным партизанам Тряпицына, якобы вступавшим в город. Справедливости ради стоит сказать, что банда Тряпицына незадолго до того перерезала все японское население города, правда, и от русского населения города после его знаменитого рейда ничего не осталось. В Харбине одно время был даже популярен роман местного литератора из социалистов Якова Ловича «Враги», подробно описавший этот трагический эпизод Гражданской войны, однако в памяти харбинцев растворился и этот недавний исторический факт.