Радость при появлении оккупантов можно было бы сравнить со вздохом облегчения, вырвавшимся из уст русского населения после многих лет произвола китайского чиновничества в Харбине, повального взяточничества и лихоимства. Именно тогда у многих русских харбинцев появилась некоторая надежда на то, что именно японские военные власти принесут с собой идеальный порядок, мир, законность и процветание всем народам, населявшим этот город. Немало людей в Харбине пребывало в плену этих мечтаний, а близкие к атаману Семёнову русские военные эмигранты были просто уверены, что в широко декларируемой японцами борьбе против коммунизма они окажут военную помощь почти уже сошедшему на нет дальневосточному белоповстанческому движению. Едва ли кто-нибудь из харбинских политиков, ослепленных эйфорией, задумывался всерьез о том, что Японии было все равно, как сложится судьба белых повстанцев, ведущих вялотекущие эпизодические бои местного значения с советскими погранвойсками и милицией приграничных советских поселков. Ибо на оперативных картах японского Генерального штаба к тому времени уже были нанесены условные обозначения, очерчивающие зону будущих военных действий и завоеваний японцев. В их пределы входила и значительная часть Сибири, на территории которой японские политики желали создать «автономное государство» Сибир-Го, наподобие того, что в скором времени создали на территории Маньчжурии.
Но ликующие русские люди на улицах Харбина, приветствовавшие криками «банзай» проносившиеся мимо мотоциклетки и легкие танки японцев, разумеется, не могли об этом знать и искренне верили, что их жизнь должна непременно повернуться в лучшую сторону. Японцы еще не заняли все административные здания Харбина, а местный Союз легитимистов в состоянии коллективного восторга уже составлял письмо в далекий городок Сен-Бриак, адресованное своему вождю, великому князю Кириллу Владимировичу. Не жалея красочных эпитетов, сообщали тому о грандиозном событии — вступлении японских войск. В послании адресату сообщали и о том, что событие это призвано в самом скором времени благотворно повлиять на жизнь всех русских, готовых строить новую жизнь в Маньчжурии под предводительством великого князя. Сам же великий князь в ответном заявлении от 29 января 1932 года, прозвучавшем из поместья на атлантическом побережье Франции, особого восторга по поводу происходившего в Маньчжурии не высказал, предпочтя отделаться общими словами: «Я не могу принять в этом прямого участия, но весьма заинтересован. 250 тысяч русских эмигрантов в Маньчжурии находятся в ужасных условиях из-за невозможности китайского правительства создать в стране сносные экономические условия. Понятно, почему русские эмигранты готовы принять японский протекторат, веря, что Япония будет в состоянии принести им большее счастье».
Нужно признать, что радость легитимистов от вступления японских войск разделяли далеко не все русские эмигранты на Западе.