- А вдруг фунты предложит? - улыбнулась Нина.. - Ты ведь не предлагаешь.
- Я для тебя ничего не жалел, душа моя, - тоже улыбнулся он. - Да нет у него фунтов, они "колокольчики" скупали, чтобы расплатиться с такими, как ты... Что говорят в управлении торговли? - Симон переводил разговор на ее дела, показывая тоном, что Винтерхауз не достоин долгого разговора. - Они обещали возместить твои убытки.
- "Колокольчиками"! - насмешливо вымолвила Нина. - Нашими несравненными "колокольчиками"! Я им не верю ни на грош. И тебе не верю.
- Ну! - огорченное сказал Симон. - С чего бы это?
Он встал, подошел к ней, взял за руку и стал ласково поглаживать, укоризненно качая головой.
- Нет, Симоша, с чего тебе верить! - смеясь и вырывая руку, воскликнула Нина.
- А сколько я для тебя сделал? - он не отпустил руку, попробовал снова погладить. - Я вижу - ты дурачишься, хочешь пощекотать мне нервы.
- Продать тебе за франки? - предложила она. - Давай?
- Ниночка! - пристыдил Симон. - Зачем тебе франки? Сколько пшеницы ты уже отправила в Константинополь! Я уж не говорю, кому она пошла...
Ой намекал на то, что зерно было куплено британцами, которые с воловьей простотой теснили в Турции французов.
- Шакалы купили пшеничку, - нервно-весело ответила Нина. - Я платила за нее "колокольчиками", получала фунтами. Помнишь, как ты учил в Ростове? Я и научилась!... Продам теперь этот проклятый рудник, присмотрю себе какого-нибудь инвалида, они надежные, уеду к эфиопам. Эфиопы православные. Буду финики у них выращивать..
Она подумала об Артамонове: может быть, он возьмет ее?
Мысль о замужестве волновала Нину, ведь не век ей жить вдовой и метаться по свету.
- Пора перестать гоняться за химерами, милый Симон, - серьезно сказала Нина. - Чего только у меня не перебывало в руках. Кажется, еще чуть-чуть и Бога схватила бы за бороду. А все кончалось крахом. Я боюсь, что и на сей раз будет так же.
Услышав ее серьезный голос, он по прежнему настрою еще изобразил движением бровей и улыбкой некую шутливость, но не доиграл до конца и спросил:
- Хочешь, пойдем пообедаем? Забудем все дела, возьмем самый сладкий арбуз... Просто пообедаем.
- Ты думаешь, они дойдут до Харькова? - спросила Нина. - Ты столько лет прожил в России!.. Ничего у вас не получится. Как ни подталкивайте Врангеля в каменноугольный район.
- Это в Скадовске тебя растревожили, - заметил Симон. - Да еще этот шакал Винтергауз! А если разумно посмотреть на дело, то нечего тебе волноваться - наше Общество защитит тебя. В конце концов я сам тебя защи... - Он запнулся, не зная, как лучше сказать: "защитю" или "защищу", и, не справившись с трудностями русского языка, закончил по-другому: - Тогда я сам тебя защи... - но непослушный язык снова выставил ту же ловушку, Симон спросил:
- Как правильно сказать?
- Говори как угодно, только от души, - посоветовала Нина.
- Я не обманываю тебя, честно слово, - сказал он. - У нас с тобой одни интересы, разве ты забыла?
Она вспомнила, как он бросил ее в Константинополе, вспомнила крыс в гостинице, предостережения Ванечкина насчет французского доброхотства, и улыбнулась Симону обольстительной улыбкой.
- Симошенька, дорогой, как хорошо ты придумал - пообедать! - пропела она, окончательно решив разыскать англичанина и уйти от опеки русско-французов.
- Умница, - похвалил Симон.
Если бы он знал, что в ее памяти ожил рассказ Ванечкина о вызове на дуэль маркиза дю Пелу!
- Я не умница, я воительница, - лукаво ответила Нина. - Ну идем?
* * *
Неспроста константинопольская дыра привиделась ей. Тогда она рвалась на родину, уповала на русского Бога, сурового и всепрощающего, а что получила? Родине она не нужна. Бог отвернулся, хотя и сулил во Владимирском соборе защиту. Остался русский крест - одна перекладина европейская, вторая печенегская. Славно ли повисеть на таком?
В ресторане по-прежнему пели безумно-отчаянно:
Беженцы, беженцы, что мы будем делать,
Когда настанут зимни холода?!
Интеллигенты искали ответа на вопрос: как покаяться? Чем замолить свой грех против святой веры?
Священник Сергий Булгаков, бывший член Государственной Думы, утверждал, что интеллигенция впала в великий грех, когда стала отрицать Бога, и через этот грех в народе пробудилась тяга к самоуничижению.
Обыватели мало чему верили и терпеливо ждали, чем же все кончится. Напрасно "Вечернее слово" призывало: "Не стыдитесь быть русскими!" Напрасно Кривошеин стремился центр жизни переместить в толщу народных масс. Напрасно французский премьер называл Врангеля первым деятелем русского антибольшевистского лагеря, который понял, что в России все-таки произошла революция, - в Крыму мало кто его услышал.
В театре "Ампир" демонстрировался итальянский боевик "Сказки Востока (игра со смертью), и в этом названии отражались ощущения настоящих, а не воображаемых народных масс.
Где-то в глубине надломилось. Армия еще была жива и делала свое дело, не ведая, что обречена. Только и в ней - усталость, едкая мысль: больше не за что воевать.
Врангелиада дошла до края и должна была либо низринуться в пропасть, либо вступить на путь военной диктатуры.
Артамонов, приходя после встреч с инвалидами, работающими в мастерской Союза увечных воинов, говорил Нине, что все военные страшно злы на спекулянтов, и предсказывал перемены.
Что могло быть? Застрелят Главнокомандующего, как в марте застрелили генерала Романовского? Или он откажется от поста, как генерал Деникин? Или разгонит либералов-советчиков и совершит переворот?
Все уже было - и убийства, и перевороты, и предательство союзников.
Что же еще могло произойти?
Севастополю начинали грезиться сны Константинополя.
Одиночество уже грозило Нине, заставляло вспоминать Галатскую лестницу и торгующих русскими банкнотами прохиндеев.
- Что ты зажурилась, золотко мое? - спрашивала у нее Осиповна. - Он вже там у Господа нашего Бога, ему не больно. Мне мой сынок приснился - голый, медную кружку держит. Вбилы его, видно. Зараз всех повбивает.
Утешения Осиповны заканчивались предсказанием и Нининой гибели.
По вечерам к Нине больше не приезжали веселые компании, не оглашали песнями садов, не привозили праздничного задора.
Шел сухой деловитый сентябрь. Никаких праздников не было. Да и кому праздновать, если в Крыму нет общества, а все перемешано и разорвано? Из Парижа приехали представители русско-еврейского финансового и промышленного мира Чаев, Животовский, Барк, Федоров, присматривались, примерялись к новой иллюзии. Эта иллюзия, скрепленная привычным аппаратом управления с отделениями и канцеляриями, по-прежнему производила надежды.
Нина не знала, куда повернется крымский финансовый корабль, на переговоры у Кривошеина ее не звали. Но она догадывалась, что Чаев и Животовский будут стремиться отпихнуть Симона и Винтергауза, чтобы встать к рулю, а уж ей от этого лучше не будет.
Не потому ли все призывы о защите русских интересов наталкивали на непонимание, что их некому было поддержать, кроме таких бессильных деятелей, как Нина?
Впрочем, нет, думала она, армия тоже поддерживает, только при этом душит.
Напечатанный еще в мае "Вечерним словом" приговор подтвердился к сентябрю в полной мере: "Мы приобрели уже устойчивую славу нации, лишенной национальной гордости, и попали в положение беднейших родственников".
Почти как предсказания Осиповны, кругом клубился туман. Выныривала из него жизнерадостная курносая физиономия британца, манила освобождением и сулила сотни тысяч. Нина настаивала на оплате в фунтах, расписывала достоинства угля и запасы пластов. Но он хотел всучить ей "колокольчики".