Он бесшумно перекатился на живот и осторожно раздвинул метелки осота. На противоположный берег пруда вышла женщина.
Молодая, невысокая, стройненькая, хотя и не худышка. Светлые волосы до плеч, легкий сарафан развевается на ночном сквозняке. Женщина постояла на берегу, потом подошла к самой воде, тронула босой ногой воду и тихо засмеялась. Щиколотка у нее была тонкая, изящная, как у балерины.
А потом светловолосая женщина одним быстрым движением сняла сарафан и осталась на залитом луной песке, обнаженная.
Макс никогда не страдал любовью к подглядыванию. Он отвернулся бы. Если бы мог.
От светловолосого видения невозможно было отвести глаз. Луна ли была виновата, дневная ли жара, холодное ли пиво — но Максу Сухомлинову казалось, что на берегу маленького пруда стоит настоящая богиня красоты.
Длинные стройные ноги, точеные бедра, впалый живот, упругая грудь любимого Максом размера — так, чтобы помещалась в его ладонь… Стройная шея, красивый овал лица, светлая кожа. Женщина сделала шаг в воду…
Лежать на животе становилось все больнее — из-за некоторой части тела, которая реагировала на появление незнакомки отнюдь не в духе эстетического любования. Макс нервно заерзал. Хрустнул сучок. Хороший сучок, крепкий. Над мирным ночным садом словно выстрел грянул, лягушки — и те поперхнулись. А незнакомка мгновенно вскинула голову, отвела волосы со лба и пристально вгляделась в темноту.
«Ленка Синельникова!» — с некоторым даже облегчением подумал Макс, удачно скатываясь в ложбинку, оказавшуюся по соседству. По-пластунски ползать его научили хорошо, еще в армии. Зачем войскам радиоразведки ползать по-пластунски, на тот момент казалось неясным, но сержант Мурзенко придерживался принципа «Ни минуты покоя!», и ползали, знаете ли, ползали! Всю тундру, можно сказать, и тайгу…
Бегство с романтического берега прошло гладко, и вскоре Макс уже бодро шагал к машине, улыбаясь своим мыслям. Воспоминания гораздо лучше любого кино — если вам есть что вспоминать.
Костерок горел, комарам особого вреда не причиняя, но добавляя очарования летней ночи. Вино становилось все вкуснее и вкуснее — прямо удивительно. Звезды поблескивали в распущенных волосах Ленки Синельниковой, и Макс машинально втыкал в густые пряди какие-то мелкие цветочки и листочки, отчего Ленка постепенно превращалась в лесную нимфу, а может, и русалку. Во всяком случае, глаза у нее блестели совершенно по-русалочьи.
А еще она потрясающе слушала. Макс и не заметил, как взахлеб начал рассказывать ей все свои горести и беды, а выплеснув их, перешел к радостям и чаяниям — и Ленка слушала. Она не кивала, не вставляла, как Винни-Пух, «да-да» и «нет-нет», но в глазах ее захмелевший и счастливый Макс видел только одно: все, что он говорит, исключительно важно для Ленки Синельниковой, важнее всего на свете.
Его никогда в жизни никто так не слушал. Ни до того, ни, кстати, после. В юности его близкие всегда точно знали, кем хотят Макса видеть, и его собственное мнение на сей счет никого не интересовало. Потом же… потом он слишком много времени потратил на создание вполне определенного образа — жесткий, волевой, хищный, сильный, немногословный мужчина. Здесь уж не до откровений, да и не с кем как-то было.
Ночь смыкалась вокруг них теплым бархатным коконом, и свежел воздух, но дышать почему-то все равно становилось все труднее, и руки Макса странно отяжелели и налились огнем, а Ленка сидела так близко, так невозможно близко, что он ощущал тепло ее тела, стук ее сердца, видел даже в темноте, как бьется синяя жилка на тонкой девичьей шее.
Они поцеловались посреди какой-то фразы, потому что это в тот момент было самой естественной в мире вещью — целоваться. А потом время решительно отказалось двигаться по-человечески, и тьма вокруг превратилась в яркий свет. Макс очень хорошо помнил лихорадочную дрожь их тел, широко распахнутые глаза Ленки и собственное ошеломление при виде ее обнаженного тела.
Наверное, это был не самый классный секс в мире. Они оба ничего не умели, они просто не могли в тот момент без этого жить. Максу Сухомлинову было без пяти минут семнадцать, а Ленке — Ленка вообще была девчонкой. С тех пор прошло двадцать лет.
Макс вдруг нахмурился и даже зашипел сквозь зубы. Странные мысли теснились в голове. Например, такая: за прошедшие двадцать лет он переспал с ОЧЕНЬ большим количеством женщин, неоднократно, мягко говоря, испытывал вполне полноценный оргазм, никогда не знал одиночества в половом смысле этого слова — но, пожалуй, никогда за эти двадцать лет не был и так счастлив, как в ту безумную, жаркую, душную ночь, когда Ленка Синельникова стала его первой женщиной, а он сам — ее первым мужчиной.