Попойка продолжалась весь день. У одних это были разговоры и воспоминания, у других песни и пляски. Старовояжные пели сочиненную Барановым песню, правда, такими голосами, будто отпевали покойника:
«Ум российский промыслы затеял…
Нам не важны чины и богатства
Только нужно согласное братство,
А как мы работ а ли, тем, как хлопотали, ум патриота уважит потом.»
На закате дня с брига дали залп, призывая высаженных на берег.
– Что так рано? Всего один день? – возмутились друзья бывшего правителя.
– Капитан боится упустить попутный ветер, – Баранов решительно поднялся, простился с друзьями, со знакомыми тойонами и партовщиками, испросил у всех прощения, надел шляпу и сел в шлюпку. Матросы налегали на весла, провожавшие, щурясь на заходившее за море солнце, махали руками. Наполовину опустился в море солнечный диск, пролитой кровью окрасилась вода, шлюпка, равномерно поднимая и опуская весла, удалялась в полыхающее море как птица-феникс в ей же раздутое пламя.
– И удумали же плыть в Кронштадт через три океана по солнцу, – глядя вслед, бормотал Прохор. – Встреч солнца летишь, как по льду, посолонь – что против бури. Я знаю, я всяко ездил и хаживал.
– Какой-то уж очень красивый был?! – со вздохом сказал Сысой, глядя в след удалявшейся шлюпке, а про себя подумал: «Как Фекла и Ульяна в кончине», перекрестился и поплевал через плечо.
– Не свидимся больше! – всхлипнул Кусков и смахнул с глаз слезы. – А с ним ушла вся жизнь. Наверное, пора и мне готовиться...
Пропал из виду бриг. Опустилось за море солнце. Еще некоторое время розовел закат. Заря тёмная, вечерняя взяла иглу булатную с блюда серебряного, вдела в нее нитку шёлковую, рудо-желтую, стала зашивать кровавую небесную рану и затянулась она сумерками. Но остались раскрытыми раны в душах старовояжных стрелков. Оставшись наедине с Сысоем, Кусков сказал, не отрывая глаз от сумеречного горизонта:
– Получил наказ, настрого молчать о найденном золоте!
– А мыть? – удивился Сысой. – Глядишь, и оправдали бы содержание крепости. Неужели им не нужно золото?
– Про это ничего не сказано, значит, не нужно. – Глаза Кускова пыхнули былой яростью и погасли: – Что у них на уме – нам не понять.
– Да что у них может быть на уме кроме денег? – приглушенно вскрикнул Сысой. – А деньги – золото, золото – деньги!
Через две недели после Николы, дождливым, сырым деньком в бухту Росса вошла кожаная байдара, в ней прибыли в форт Банземан и Хлебников. В Ново-Архангельске был голод. Яновский, которого Гагемейстер оставил вместо себя, отправил «Ильмену» под началом Банземана в Сан-Франциско за хлебом, но штормовой ветер выбросил судно на мель у мыса Барро-де-Арена. Команда спаслась и ждала помощи от Росса. От Банземана и Хлебникова служащие форта узнали, что кроме голода на Ситхе так обострились отношения с колошами, что Яновский предлагает оставить Ново-Архангельск и перенести главную контору на Кадьяк. От нового правителя Кускову так же была передана письменная просьба задержаться в Калифорнии на год.
– А где нынче Тимоха Тараканов? – стал выспрашивать Банземана Сысой. – Его же «Ильменна» должна была подобрать?
Мореход пожимал плечами и невнятно отвечал:
– По слухам, на Сандвичевых островах была революция, американские капитаны изменили Компании, Водсворд – сбежал. «Ильмену» с донесениями пригнали на Ситху Джон Юнг и Антипатр. По их словам Тараканов со своей партией на полузатопленном «Кадьяке» пошел для ремонта в Гонолулу. – Большего Банземан не хотел говорить, или не знал. Он смущался измены американских капитанов, нанятых на службу Компании.