Едва партии высадились на них, еще даже не разгрузив лодок, мужчины и женщины стали срывать с себя одежду, которую их принуждали носить в Россе и миссиях. Партовщики побросали на камни все лишнее, сели в байдарки и весело разошлись по воде для промысла: ловили рыбу, стреляли птиц из луков. Сысой перенес на старый табор вещи, слегка подновил свою землянку из камней, накрыл прохудившуюся крышу палаткой и дом был готов. Женка, сбросив опостылевшее платье, повязала бедра платком, стала собирать остатки плавника и раздувать костер, чтобы приготовить горячую пищу. Жены партовшиков, так же разоблачившись, устраивались для долгого житья. Сысой оказался в окружении полуобнаженных женщин, к чему был привычен.
Места промыслов поделили и оговорили. Прохор с партией обосновался на другом острове и принялся за устройство табора. Его стройная южанка тоже сбросила рубаху, которую её заставили носить в миссии и вынуждали в Россе, обвязала ей бедра, она с радостным лицом помогала Прохору, а ночь они провели под одним одеялом.
В островной жизни Сысоя больше всего забавляла дочка, начинавшая ползать. По его соображениям, женка очень грубо обращалась с ней: каждый день мыла в море, если малютка начинала кричать – опускала в воду, ждала, когда та утихнет, и сердилась, если за дочь вступался муж. Как воспитывали и обращались с ней, так она обращалась со своим ребенком.
Сысой много думал о будущем дочери и решил окрестить ее, против чего женка не имела возражений. Она так чудно звала малютку, что отец не мог выговорить её имя и на свой лад, по созвучию, называл дочку Чугунком. Он предлагал женке имена православных святых, поминовения которых помнил от рождения дочери, они индеанке не нравились. Он вспомнил набожную старуху-соседку с именем Чана из своего детства. Есть ли такая святая в святцах – не знал, но имя или прозвище той старухи осталось в памяти. Звучание чем-то нравилось строптивой женке. И как принято со времен стародавних при отсутствии священника, отец трижды окунул дочку в морскую воду: «Крещается раба Божья Чана во имя Отца и Сына и Святаго Духа». Затем вырезал крестик из кедра, повесил на детскую шейку и посадил мокрую дочурку за пазуху, под кожаную рубаху, где малютка согрелась и повеселела.
Партовщики, женщины и Сысой с Прохором были вполне довольны независимой жизнью на островах. Докучало, что не было дождей и приходилось далеко ходить на байдарках за пресной водой. Не прошло и месяца их вольной жизни, как со стороны заката показалась большая партия байдарочников. Издали было понятно, что это кадьяки и алеуты в двухлючках. В отдалении следовала большая байдара с десятком гребцов. Сысой стоял у края набегавшей на камни волны, гадал, кто бы это мог быть и зачем они сюда посланы. А байдарки приближались, их было без малого три десятка. Вскоре по размокшей коже лодок и усталым движениям гребцов передовщику стало понятно, что они давно на воде.
Первыми выползли на сушу молодые незнакомые кадьяки. Сысой вытащил на камни их размокшие лодки. За ними стали подходить к берегу знакомые по прежним промыслам старые партовщики и седой тойон Иван Кыглай. В большой байдаре с раскисшей кожей к острову выгреб Тимофей Тараканов с двумя русскими промышленными, Иваном Бологовым и Иваном Шолиным, с молодым креолом и тремя женщинами. Одна из них была с ребенком. Тимофей взглянул на друга, устало улыбнулся, выронил весло и упал на спину. Сысой вошел в воду, подхватил колыхавшуюся на волне байдару, подтянул ее к камням, помог выползти на сушу женщинам и выволок дружка.
Пока он возился с ними, русские служащие и креол, слезно и матерно ругаясь, на карачках, выползли сами. Партия, распласталась на камнях, Сысой вытаскивал на сушу байдарки. К берегу подходили кадьяки его партии, промышлявшие птиц, узнавали среди прибывших родственников, громко окликали их, спрашивали, но те только тяжело дышали, женщины тихо плакали, младенец едва попискивал.
– Несите воды! – приказал Сысой.
Они выбрались из юрких байдарок, побежали к пузырям с теплой застоявшейся, но пресной водой. Отпоив прибывших, кадьяки повели родственников в сложенные из камней землянки. Рядом с Тимофеем осталась только молодая кадьячка с ребенком. Тараканов, все еще тяжело дыша и обсасывая мокрые усы, пролепетал:
– Корми давай!
Женщины табора уже развели большой костер из сивучьих костей и жира, начали варить мясо. Сысой приказал своей женке принести все лепешки и стряпать новые.
– Муку завари кипятком и ладно! – поторопил Тимофей.
К табору выгреб Прохор на байдаре, он со своего острова высмотрел прибывшую партию и недоумевал, зачем прислали так много партовщиков. Увидев Тараканова охнул, раскинул руки, сгреб в объятьях старого друга.