Все делалось не так, как надо и не там, где нужно. Францисканцы и доминиканцы, устраивавшие миссии на северном берегу залива Сан-Франциско, посмеивались над местом, выбранным компанейскими служащими: форт на горе был неприступен, но не пригоден для земледелия, неудобен для скотоводства.
Вместе с Кусковым готовились отправиться на Ситху пять русских промышленных, конторщик-писец Суханов, передовщик Тараканов и восемьдесят партовщиков. Радость кадьяков была понятна, они возвращались на родину, но промышленные, отслужившие договорной срок, не все желали вернуться в места, к которым были приписаны, некоторые из них, как и Кусков, надеялись получить участок земли и поселиться на побережье Кенайского залива, где климат похож на российский. Конторщик Суханов, недолго прослуживший в Россе, вытребовал отставку, не желая оставаться с новым правителем конторы, с которым рассорился с первых дней передачи дел.
Ко времени отъезда Кускова, якуты, аляскинские эскимосы, тлинкиты, местные индейцы и даже гавайцы составляли большую часть населения форта. Некоторые из них жили с калифорнийскими индеанками. Этнические русские мужчины были в подавляющем меньшинстве. К ним примыкали пятнадцать креолов, русских женщин не было.
«Для кого искали землю, для кого строили, если в русском селении все реже слышится русская речь?» – думал первый правитель Росса, покидая свое детище. Но русское малолюдство ничуть не смущало нового правителя конторы Карла Шмидта. Двадцатидвухлетний молодчик, успевший прослужить Компании четыре года, торопился взяться за дело. Он хорошо понимал русскую речь, шепеляво, но внятно говорил по-русски, писал, как говорил и сердился на замечания, считая, что писать нужно так, как говорят. Едва познакомившись с делами, Шмидт объявил, что знает, как поднять пашню, чтобы крепость перестала покупать пшеницу у миссионеров. Ему здесь нравилось все, а больше всего скот, которого при Кускове развелось много. Он принял по описи табун из 21 лошади, 149 голов крупного рогатого скота, 698 овец, 159 свиней, сады и, не оправдавшие надежд поля.
Кусков с Катериной собрали нажитые вещи, которых оказалось совсем немного, погрузили на построенный в Россе бриг «Булдаков». На том же судне отправлялись на Ситху две бочки коровьего масла, корзины со свеклой, капустой, редькой, репой до трех четвертей пуда, толще мужского бедра, а так же салат, горох, бобы, арбузы, дыни и тыквы. Трюм брига был набит закупленной калифорнийской пшеницей, которую ждали на голодавшей Ситхе.
За месяц пути Кусков о многом передумал и решил получить свой пай мехов, выйти на заслуженный пенсион, поселиться в Кенайском заливе, посадить сад, завести огород и жить независимо от компанейских указов. Он еще не знал, что оставленного Гагемейстером Яновского в должности правителя колоний сменил капитан-лейтенант Муравьев Матвей Иванович. Этот офицер бывал в Калифорнии и Ново-Архангельске во время кругосветного путешествия под началом капитана второго ранга Головнина. Вернувшись в Санкт-Петербург, Муравьев почти сразу получил предложение отправиться на Ситху правителем колониальных владений и начальником порта, с жалованьем значительно выше, чем у Баранова.
Самовольное оставление должности Гагемейстером вызвало гнев Главного правления и Военно-морского ведомства, морской офицер, ссылавшийся на слабое здоровье, в качестве наказания был отправлен в отставку. Матвей Иванович лишь в общих чертах представлял обязанности главного правителя, но ознакомившись с делами на месте был потрясен разрухой и бесхозяйственностью, царившими как в Ново-Архангельске, так и во многих укрепленных селениях Аляски: стены Ситхинской крепости прогнили и едва не падали, в доме правителя крысы выгрызли угол. Но контракт был подписан, отказаться от должности не было возможности, и капитан-лейтенант решил действовать иными методами, чем его предшественники: он заменил телесные наказания денежными поощрениями и взысканиями.
Деньги на поощрения нужно было на чем-то экономить, и новый правитель принялся дотошно искать напрасные траты. К нему обратилась вдова Баранова Анна Григорьевна, которой Муравьев привез печальную весть о смерти сына в Санкт-Петербурге и мужа в Индийском океане. Она просила назначить ей пенсион в двести рублей годового содержания. После отъезда сына, мужа и средней дочери, Анна Григорьевна стала жить с колошским тойоном, её старшая дочь вышла замуж за конторщика Григория Сунгурова, который, как и Яновский был обеспеченным человеком. Муравьева втайне возмутило, что не испросив у него разрешения, Анна Григорьевна сошлась с тлинкитом, и главный правитель, с извинениями, отказал ей в просьбе, ссылаясь на зятев, которые обязаны помогать теще.