– Так я же говорю, потому, что довелось увидеть руины. Хотя, не голодаем, хороший дом, жена. – Бросил взгляд на кадьячку и поторопил ее. – Скоро закусь приготовишь? Ладно, давайте выпьем по-мерикански, без закуси, – подвинул чарку жене, суетившейся возле печки.
Поигрывая телом, она весело смахнула её со стола, отпила, облизнулась, вернулась к шипящей сковороде и обернулась со смехом:
– Если не женат – бери за себя кадьячку! Нынче, после поветрия, много вдов.
– Кругом все дымит, трясется, дикие вымирают деревнями, поди, конец света на пороге… Мы-то свое прожили, молодежь жалко, – кивнул на малолетнего сына Тимофея.
– Федьку, не встретил, где-то на дальних службах, – пожаловался и подумал: «Может и хорошо, что не встретил!»
Жена Тимофея, наконец-то управилась со сковородой и выставила ее на середину стола.
На другой день, ранним утром, Сысой взял в крепости компанейского коня под седлом и отправился за гору в бывшее Сапожниковское хозяйство. Дом был все тем же, каким он видел его в последний раз. Хозяйствовали те же креолы, они узнали старовояжного промышленного, пригласили войти. Сысой привязал коня, подал новым хозяевам узелок с китайским чаем и отправился к могилам. К прежним крестам прибавилось еще два – умерших младенцев. Крестясь и кланяясь, он обошел могилы Филиппа и Феклы, опустился между ними на колени.
– Ну, вот, снова свиделись! – заговорил. – Думал, навсегда покидаю, ан, нет, покойный Герман знал, что вернусь. Спаси его Господи за добрые советы, а то таскался бы с костями по свету! – обратился к жене. – А теперь буду не так далеко. С оказией, вдруг, и другой раз наведаюсь…
Он посидел, подумал, повспоминал, со вздохом встал, поклонился крестам и, не оборачиваясь, пошел к дому. Напившись там чаю с молоком, подкрепившись ухой, сел на коня и в тот же день вернулся к Тимофею.
Груз был принят. Шхуна приготовлена к плаванью. На Ситху отправлялись одни отписки. «Вот ведь, – думал Сысой, в очередной раз прощаясь с Павловской бухтой, оглядывая знакомые склоны гор, – Кадьяк был, есть, и сдавать его никто не собирается. Из Росса же в нынешнем году вывезли больше девяти тысяч пудов хлеба, а он – все ненужный и убыточный».
«Елена» простояла неделю возле Ново-Архангельска. Сысой даже не пытался выяснить, вернулся ли со служб Федька. Если вернулся, должен был знать, что отец здесь. Захотел бы повидаться – нашел. За это время судно до блеска отдраили, один из кубриков перестроили в просторную каюту. Матросов и Сысоя поселили в другой тесный кубрик и шхуна выбрала якорь. За кормой оставались черные тучи, вулканический пепел, разговоры об оспе и страхи конца света.
На борту судна был важный чиновник с семьей, тот самый, который на пару с правителем пытал Сысоя о Россе. Фамилия его была Ротчев. Даже на судне он был в белой рубашке под фраком, сильно смешившим Сысоя, голова покрыта высокой шляпой, похожей на кучерскую, чисто выбритые щеки слегка подрагивали студенистым подкожным жирком. При нем была жена, свой повар и пара крепостных девок дворовой прислуги. Барыня плохо переносила качку и со страдальческим лицом редко показывалась на верхней палубе. Между собой супруги переговаривались гнусаво, не по-русски.
Капитанскую каюту занял главный правитель колоний Иван Антонович Купреянов, а капитан шхуны подселился к штурману-помощнику. Купрянов не вмешивался в их дела по управлению судном и проводил много времени в беседах со статским чиновником. Только возле Тринидада они стали выспрашивать Сысоя про первые вояжи в Калифорнию. От них промышленный узнал, что Александр Гаврилович Ротчев отправился в Росс не столько для ревизии, сколько для того, чтобы сменить правителя конторы Костромитинова, давно просившего замены.
– Значит, будешь править нами? – с удивлением переспросил Сысой. – В таких шляпах и драных кафтанах, – кивнул на фрак, казавшийся ему сюртуком с полами, оборванными спереди до самого пупка, – правителей еще не присылали.
Ротчев искренне расхохотался и объявил вдруг:
– Долго не задержусь! Отправлен, чтобы продать ваш Росс.
– Как продать? Зачем продавать? – с беспокойством стал расспрашивать Сысой.
Чиновник ничуть не рассердился на грубые вопросы старого промышленного и со снисходительной улыбкой пояснил:
– Не мной решено! Там! – Ткнул пальцем в небо. – Тиранами и диктаторами. А мне поручено всего лишь сторговаться.
– Как это? – недоумевал Сысой. – Мы строили, а кто-то продает?
– Жалованье получал? – Терпеливо посмеивался Ротчев.
– А как же? Получал!
– Строил тот, кто платил, а вы работали за вознаграждение. Теперь тот, кто вам платил продает свою собственность. Обычное дело!