– Который, «Юнону» купил? – сипло спросил Сысой с хмельной усмешкой исоловыми глазами. С утренней чарки он быстро захмелел. – Матросы с «Невы» сказывали – содомист! – Хохотнул.
– Грех повторять слухи от недостойных людей. – Укорил его правитель. – Ужо, черти язык вырвут, и будут печь на сковороде. Оберкамергер Николай Петрович – истинный патриот, обещал ходатайствовать, чтобы старовояжных служащих и креолов наделяли землей и селили здесь с потомством, при том, старался покончить с ветхим законом, по которому ты, Сысоюшко, сейчас на Кадьяке, а не в Охотске. – Помолчав, Баранов прищурился, окинул промышленных плутоватым взглядом и продолжил.– Разве правительство приказывало строить Павловскую крепость и воевать Ситху? Правительство раздавало награды победителям, а случись надобность и отреклось бы от нас ради выгод политики. Так уж заведено, – с печальным вздохом развел руками. – Мы служим империи, а не империя нам. Но, империя не откажется от Калифорнии, если мы преподнесем ее Отечеству нашему, как Ермак Сибирь, как Чириков и Беринг – Аляску. Правители приходят и уходят, а дела наши, Отечества ради, остаются… – Баранов смахнул с глаз набежавшую слезу умиления, выпрямился, притопнул ногой в мягком сапоге. – Я, старый простреленный ворон, сам поведу корабли в Калифорнию и возьму ее, но не на саблю и штык, а миром и лаской. И повезем мы оттуда дешевый хлеб и всякую снедь не только сюда, но будем кормить Камчатку, Охотск и Сибирь.
Сысой с Тимофеем почтительно молчали. Баранов спохватился, что слишком много говорит, смущенно вздохнул и снова достал четверть. От второй чарки Сысой разумно отказался и отпросился домой.
– А в Калифорнию – всегда готов! – сказал на прощанье, растрогав главного правителя. – Хоть завтра, вот только повидаюсь со своими.
В колониальном магазине на паевые меха он купил сатиновую рубаху Агапе, набрал мешок подарков для домочадцев и до полудня отправился с женкой через горы в хозяйство Филиппа. Идти было тяжело, мешок оттягивал плечи, Сысой то и дело садился, курил, Агапа жевала табак. И снова они двое, через силу, волоклись вверх. Только за горой промышленному полегчало.
Он пришел на заимку голодный и трезвый, отдуваясь, сел возле сенника, ввиду дома. Собаки не лаяли, узнав своих. Из двери вышел Петруха. Вперед выскочил Богдашка Васильев. На руке Петрухи вис, перебирая голыми ногами младенец, надо думать – Федор. «Вдруг, и правда кровный сын?» – пристально вглядываясь в его личико, подумал Сысой. Петруха заметно вытянулся, повзрослел, как всегда чураясь отца после отлучки, улыбчиво, но холодно, поприветствовал его. Богдашка кинулся к бородатому дядьке, попытался сдвинуть с места мешок. Силенок не хватило. Из дома вышла Ульяна с дымящей трубкой в зубах и чернявый Сысоев сын неуверенно переставляя ноги, ухватился ручонкой за ее подол.
После очередной разлуки Сысою неприязненно вспомнился поход в верховья Медной реки, куда Ульку продали в рабство после захвата Якутатский крепости и ее Богом попущенный приплод.
– Что один? – Настороженно впилась она в него сине-зелеными глазами, будто выспрашивала о тайном и греховном, при этом не удостоила мимолетного взгляда, приветливо улыбавшуюся ей Агапу.
– С Васькой промышляли раздельно. Я вернулся другим транспортом. Даст Бог на днях прибудет.
Старый боцман Филипп Сапожников был совсем плох: глаза его ввалились, губы истончали, едва прикрывая редкие, желтые щербатые зубы. Он лежал за печкой и глядел в потолок, смиренно ожидая своевременной кончины.
– Может, поживешь еще? – неуверенно спросил Сысой.
Филипп поморщился и нетерпеливо отмахнулся:
– Даст Бог, Ваську дождусь… Устал! Хорошо пожил с вами, Петруху вырастил, будет помнить и в земле лежать не одному: Феклуша под боком, – виновато улыбнулся, будто сманил из семьи чужую жену-красавицу. Плохо, что хозяйство не на кого оставить – вы с Васькой в разъездах. Про креолов и каюров плохого не скажу, только не любят они наше дело, все пойдет прахом. Лежу, и думаю – не на том месте затеяли крестьянствовать.
– Ну, почему? Есть-то всем надо! – неуверенно возразил, Сысой.
Филипп снова поморщился.
– Не на том! – повторил тверже. – Нам природным русичам Бог дал воевать и сеять, сеять хлеб и воевать. Нет пашни – нет Руси! Огороды, скот, – все не то. Выродимся как креолы, если оторвемся от пашни, – отчеканил, хорошо продуманное, вымученное жизнью в истину.
Сысой стал рассказывать о Калифорнии, где, по словам Тараканова, на полях францисканских миссий снимают два урожая в год. Места, где он сам был, от Бодеги до Тринидада, с виду ничем не хуже тамошних и никем не заняты. А возле Бодеги поля, не знавшие сохи. Паши, сей, выпасай скот, места всем хватит. Чтобы утешить старика, рассказал ему про остров Гавайю, где хлеб растет и на земле, и на деревьях. Филипп слушал, и слезы катились по морщинистым щекам. Когда Сысой умолк, со вздохом согласился: