Сысой из сказанного понял только то, что Компания не нравится и Головнину. Кусков же, выслушав, с недоумением вперился взглядом в офицера, постоял, раздумывая над сказанным и обернулся к приказчику:
– Ты много наворовал? – спросил.
Сысой удивленно развел руками.
– Не про вас речь! – отмахнулся Головнин, раздосадованный прорвавшимся откровением, и отвернулся, показывая, что разговор закончен.
Управляющий с приказчиком сошли на берег и отправились пешком в миссию Сан-Рафаэль, куда их много раз приглашал тамошний падре Хуан. Женка Сысой осталась в родовой деревне. Судя по тому, что она была всегда окружена сородичами и с важным видом давала им советы, индеанка была здесь в почете и уважении.
Миссия находилась на косогоре и была огорожена невысокой глинобитной стеной. Над ней возвышалась крыша каменной церкви. Завидев приближавшихся гостей, их встретили звоном колоколов, отлитых на Ситхе. Перед россовцами распахнулись деревянные ворота, два полуодетых индейца, раскрывшие их, склонились в глубоких поклонах. Двое вошли в миссию, под не прекращавшийся звон их встретили радостно улыбавшийся падре Хуан и толмач Хосе Антонио, бывший матрос Волков. Он тоже улыбался без всякого смущения.
– Привет бывшим сослуживцам! – поприветствовал управляющего с приказчиком и перевел сказанное монахом: – Падре Гуан Амерег очень рад вашему визиту! – Затем бойко залопотал по-испански.
– Когда только выучился? – в полголоса пробормотал Сысой и умолк на полуслове от тычка локтем.
Мимо магазина и мастерских гостей провели в покои падре, где был накрыт стол. Все встреченные индейцы низко склоняли головы в глубоких поклонах, предназначенных монаху. В самом доме молчаливые и равнодушные индеанки помогли гостям умыться. Падре говорил, толмач весело переводил его речи и добавлял от себя, будто хвастал.
Церковь и все здания построены руками индейцев, двести пятьдесят из них постоянно живут при миссии. Заметив удивление в лице Кускова, бывший Волков пояснил:
– У нас самая бедная миссия. Всего их в Калифорнии девятнадцать, при иных до полутора тысяч крещеных и некрещеных индейцев. Многие выучились мастерству каменщиков и плотников, все, что вы видите построено их руками.
Гостей усадили за стол. В комнату вошли четыре индейских мальчика: двое со скрипками, двое с флейтами, встали в ряд и начали играть на слух. За стол сели пятеро испанских солдат, падре и толмач. Под пиликанье скрипок и подвывание флейт все принялись за еду. Солдаты вежливо помалкивали, монах время от времени говорил. Толмач подхватывал, и слова сыпались из него, как сухой горох из мешка.
Накормив гостей сытным обедом и дав отдохнуть, монах с толмачом повели их по миссии, показывая строения, где живут женщины и малые дети, церковь, расписанную изнутри образами. Вдоль внутренних стен миссии было много землянок и балаганов, покрытых камышом. В них жили крещеные и некрещеные индейцы.
– В будни все работают по семь часов каждый день и два часа проводят в церкви, – рассказывал толмач, пытаясь завести душевный разговор. – По праздникам никто не работает, но по четыре-пять часов все молятся. Сперва мне казалось чудным, что некрещеным не позволяют вставать с колен все это время, но они получают большое удовольствие от церковной музыки.
– Откуда знаешь? – неприязненно буркнул Сысой.
– Я с ними тоже разговариваю. Мал-мал понимаю. Падре играет на шарманке, а индейцы подыгрывают на скрипках и флейтах…
Вечер гости провели в беседах с монахом и толмачом. Падре просил Кускова сделать в Россе баркас для плаваний по заливу и большой реке. Почти не торгуясь, они сговорились о тысяче двухстах пиастрах, в счет которых соглашались дать скот. От толмача Сысой узнал, что миссионеры часто навещают Большую реку, которую называют Рио-Гранде, проповедуют там веру во Христа.
Гости с удобством переночевали, после обильного завтрака договорились еще и о поставках пиломатериала в обмен на скот, об обмолоте пшеницы на своей мельнице. Из миссии они отправились в Росс верхом на лошадях без седел, погоняя отару овец. Кусков был рассеян, напряженно думал. Потом обернулся к Сысою и удивленно пожал плечами: