Оставив больных на попечение здоровых, Лисицын отправился на лыжах поохотиться. Полкана он оставил Володе — мальчик успел подружиться с овчаркой. Вскоре наш герой, к радости всех товарищей, притащил двух сайг и этим обеспечил продовольствие отряда.
После обеда Сергей Петрович решил осмотреть ближайшие горы; в товарищи к нему напросился Гедеон, искусный стрелок и охотник, которому граф дал на время свое ружье. Гедеон оказался еще и занимательным собеседником. Он хорошо знал формацию горных пород и местонахождение руд; указал в одном горном кряже богатую жилу медной руды. Охотники возвратились к шалашам, обремененные разного рода дичью.
На другой день все настолько оправились, что могли пуститься в дорогу. К вечеру следующего дня странники благополучно прибыли на Приют и разместились сообразно желанию каждого. Граф занял четвертое отделение флигеля. Гедеон с Володей решили жить вместе с Лисицыным, а прочие поселились с Янси.
Гедеон приобрел расположение Лисицына своей честностью, трудолюбием, начитанностью и знанием геологии. Он тоже очень привязался к Лисицыну. Они всегда вместе отправлялись на охоту и, перенося опасности и лишения суровой жизни, все более сближались. Лисицын также всем сердцем полюбил доброго, понятливого Володю, занялся его образованием: учил его математике, языкам и рисованию; историю преподавал в любопытных рассказах, а закон Божий ребенок постигал при ежедневном чтении Евангелия. Способности у Володи были хорошие. Лисицын не раз признавался Гедеону, что мальчик доставляет ему истинное утешение. Ученик чувствовал признательность к своему учителю; он полюбил его не меньше своего дяди и огорчить чем-нибудь наставника считал для себя совершенно невозможным. Прочие товарищи тоже полюбили своего избавителя.
С одним графом герой наш не мог встать на дружескую ногу, несмотря на все старания делать ему приятное. Граф был вежлив, рассыпался в благодарностях, бранил беспощадно поляков, превозносил до небес русских, скучал без дела, но скучал и за делом — словом, Лисицын не мог понять его и оставил в покое. Литейщики и оружейники привезли на Приют железную и медную руды и устроили небольшую мастерскую, в которой отливали необходимые для хозяйства металлические вещи и посуду, а также переделывали китайское огнестрельное и холодное оружие на русский манер. После отражения нападения китайцев на Приют осталось только три годных ружья, поэтому переделка оружия была необходима. Искусство мастеров и их трудолюбие превзошли все ожидания Лисицына — скоро весь гарнизон был снабжен двойным количеством годных ружей, сабель, длинных ножей и пик.
Граф часто спрашивал, для чего заготовляется столько огнестрельного оружия, допытывался у Лисицына, не имеет ли он поручения от правительства укрепиться в Приамурском крае. Когда Лисицын уверял его, что старается обезопасить себя от возможного нападения китайцев, граф с сомнением качал головой и скептически улыбался.
Прошла зима. После Святой недели литейщики и оружейники продолжали свои занятия, а остальные обитатели Приюта принялись за полевые работы, которые скоро были окончены, несмотря на значительное увеличение площади посева хлебов и овощей. Работников было достаточно.
Лисицын заметил, что после праздника граф сделался еще задумчивее, не принимал участия в общих работах, а больше в одиночестве гулял по острову. Сергей Петрович не раз спрашивал его о причине печали, но граф всякий раз ссылался на хандру.
Однажды кто-то из работников подал Лисицыну письмо, спрашивая, не он ли обронил его близ фермы. Развернув большой лист почтовой бумаги, мелко исписанный по-французски, Лисицын хотел было передать его графу, так как узнал его почерк, но пробежав глазами по первой строчке: «Ясновельможный граф Генрих!» — невольно взглянул на подпись: «Вашей ясновель-можности нижайший слуга Игнатий Крысинский». В приписке было сказано: «Письмо это пишу с китайского озерного острова, занятого русскими (эти проклятые москали везде запускают свои лапы), но откуда и как отправлю его к вам, еще и сам не знаю». Этих сведений было достаточно чтоб понять: Крысинский ложно назвался графом и ненавидит русских. Лисицын счел необходимым прочесть все письмо, пропуская все то, что лично касалось графа Генриха.
«…Долго блуждал я по снежной пустыне, не находя ничего для утоления голода; защищенный от мороза моим теплым платьем, я умирал от неимения пищи. Почти стемнело, когда я вдруг встретил двух русских, почти замерзших и так же, как я, голодных; первым моим побуждением было застрелить москалей, но я размыслил, что они и без того умрут в мучениях голода, зачем же оказывать им благодеяние, избавив от тяжких страданий. Сохраняя еще достаточно сил, я поспешно удалился от несчастных, один из которых был мальчик необыкновенной красоты. Между тем в моем желудке начали делаться мучительные схватки, я едва шел по безграничной пустыне. Наступила ночь… Я то падал, то вставал. Вдруг свет вдали достиг моего потухающего зрения. Я понял, что это или жилище туземца, или спасительный огонь охотника, и поспешил на свет. Но силы изменяли мне все больше и больше; я полз, как змея, по замерзшему снегу и наконец был замечен. Человек, спасший мне жизнь, оказался русским. Я не мог быть ему благодарным — я ненавидел его как заклятого врага моей отчизны. Умаслив его ласковыми словами, на что мы, поляки, большие мастера, и пробудив в нем рыцарские чувства великодушия (мой спаситель был дворянин), я постарался войти к нему в доверие и возбудить в нем жалость. Во время нашей беседы мне не раз хотелось вонзить кинжал в его сердце, но меня останавливали его колоссальный рост, атлетическое сложение и огромная косматая овчарка, не сводившая с меня свирепых глаз.