— Меня заставили силой, пан генерал…
— Он лжет, — сказал Константин. — Я не раз видел, как он распоряжался атакой и наводил против нас орудия.
— А я видел, — добавил Николай, — как он палкой подгонял китайцев, чтоб проворней работали.
— Что вы на это скажете, Крысинский? — спросил Лисицын.
— Неправда! Они хотят меня погубить.
— Мне рассказывали пленные китайцы, — объявил Гедеон, — что именно Крысинский уговорил их главного мандарина воевать с нами и вызвался быть провожатым до Приюта. Он же указал и доступные места для высадки на остров. — Они бессовестно лгут, пан Гедеон! — вскричал Крысинский.
— Игнатий Крысинский, — продолжал Лисицын, — сознайтесь в ваших преступлениях, и вам будет дарована жизнь. Иначе…
— Да кто дал вам право осуждать меня на смерть? Вы такой же подданный императора Николая, как и я.
— Разница в том, что я верный подданный, а вы изменник, беглец, предатель. Государь даровал вам жизнь, несмотря на тяжкое преступление против государства. Чем же вы отплатили за его милосердие? Новой изменой.
— Что с ним толковать? — зашумели присутствующие. — Сбросить его со Сторожевой скалы — пусть в озере рыбу ловит.
Поляк задрожал, упал на колени, стал умолять о милости.
— Встаньте, — приказал Лисицын. — Будете откровенно отвечать на мои вопросы?
— Я готов исполнить вашу волю.
— Кто командует китайцами?
— Командовал мандарин первой степени Шаоли, но он погиб при начале осады; теперь командует мандарин третей степени Чиньян, если только не погиб при взрыве.
— Как велика китайская армия?
— Она состояла почти из восьмисот человек, но до вчерашнего дня едва ли оставалось триста здоровых. Теперь, должно быть, еще меньше.
— Много ли осталось у неприятеля орудий?
— Ни одного, пан генерал, в траншеях были поставлены последние.
— Вы сказали, что вас заставили силой сражаться против нас. Если б я предложил вам сражаться против китайцев?
— О, пан генерал, я почел бы за счастие сражаться в рядах русских.
— Довольно! Товарищи, какое наказание считаете вы справедливым для этого изменника?
— Расстрелять его, — сказал один.
— Повесить.
— Сбросить со скалы в озеро!
— Только сперва руки-ноги отрубить.
— Зарыть живого в землю!
Крысинский, как бы чувствуя предстоящие муки, все ниже склонялся к земле и наконец стал ползать, как пресмыкающееся, прося каждого о милости, но суровые воины отталкивали его ногами, как презренную тварь.
Утомленный этим зрелищем, Лисицын попросил товарищей:
— Не делайте меня судьею, а себя палачами этого негодяя. Давайте отошлем его в китайский лагерь. Пусть там его судят.
— Я не изменял китайцам, им не за что меня судить! — вскричал Крысинский, обезумевший от страха.
Лисицын взглянул на поляка с глубоким сожалением:
— Не вы ли сейчас объявили мне о слабости китайской армии и о желании вашем сражаться против нее? Разве это не измена?
Защитники Приюта громко рассмеялись.
— Пусть, пусть эту собаку судят китайцы! А нам нечего поганить об него руки. Крысинского связали и повели для передачи китайцам. Вскоре явился китайский парламентер с толмачем. Неприятель просил позволения беспрепятственно удалиться, за что предлагал: оставить русским все холодное и огнестрельное оружие; возвратить все суда, захваченные в гавани Приюта, а по переправе через озеро отдать все свои лодки; дать торжественную клятву сохранять с русскими мир в течение трех лет.
С согласия товарищей Лисицын подписал этот договор, заявив, что верит честности китайцев и будет сам наблюдать за исполнением ими условий. В тот же день неприятель сел на суда и начал отступление. Русская флотилия из трех лодок с пушками под начальством Гедеона провожала разоруженных китайцев во время их пути по Архипелажному озеру, а Лисицын с восемью удальцами, привычными к верховой езде, скакал берегом, чтобы в случае обмана дать китайцам памятный урок. Для охраны Приюта остались Николай, Константин и Володя.
При преследовании неприятеля была принята предосторожность, чтобы скрыть от китайцев малочисленность сухопутных и морских русских сил: кавалерия гарцевала, то появляясь, то скрываясь в лесу, а флотилия плыла на таком расстоянии, что неприятель мог видеть одни флаги лодок, которых было шесть, но
три шли пустыми на буксире за вооруженными. Неудавшаяся осада еще более увеличивала число русских в воображении неприятеля.
Китайцы на этот раз добросовестно выполнили свой договор и отплыли на джонках домой.