Вот, показался угол Народного дома, но Николая нигде не было. Может она пришла слишком рано, или он же он и вовсе не пришел, а все это было не больше чем розыгрыш, чтобы посмеяться над ней. Она так быстро приняла приглашение, что едва ли успела обдумать, с какой целью он ее позвал.
Остановившись, она с волнением крутилась на месте, словно волчок, ища его глазами. Сердце то бешено колотилось, то вовсе замирало. Мысли и чувства, такие противоречивые смешались в один большой гул в ушах. Вдруг он окликнул ее:
– Анна Тимофеевна, подите сюда.
Она резко обернулась и увидела его высокую фигуру, стоящую чуть в тени и надежно скрытую от любопытных глаз. Словно вор притаившийся, в ожидании беспечного зеваки, он видел всех, но его не видел никто.
– Вы не первый раз намеренно пугаете меня, Николай Алексеевич, будто это и впрямь доставляет вам удовольствие, – укоризненно сказала Анна, подойдя ближе, но вместе с тем, оставаясь на приличном расстоянии.
– Не хотел вас, пугать, Анна Тимофеевна, подите же сюда, в тень, вдруг вас увидят, губить вашу репутацию в моих намерениях нет. Здесь есть тихая улочка, переходящая в тропинку, а дальше холм, и заброшенный завод, пойдемте туда, там нас никто не побеспокоит.
– Ах, об этом-то я и не подумала, – смущенно прошептала Анна, слегка закусив губу от досады. Ведомая бессознательным порывом души, она совсем забыла про приличия. В ее положении, репутация, была едва ли не единственной ценностью, принадлежащей ей. Потеряв ее, она погубила бы себя, перечеркнув свое будущее навеки. Это богатые могли вести себя как хотели, все неизменно сходило им с рук, она такой роскоши не имела, в любой ситуации ей следовало руководствоваться разумом, а не идти на поводу чувств, от этого зависела ее жизнь.
– Не печальтесь, Анна, – будто прочитав ее мысли, попытался утешить Николай, – то, что вы не подумали о соблюдении приличий, говорит скорее о чистоте души вашей. Человек порочный, перед грехом, первым делом приличия соблюдает, как ваш покорный слуга, а безгрешный, тот грешит по зову души и сердца, едва ли думая о последствиях, – иронично заметил Николай.
Анна задумчиво отвела взор, а потом пытливо посмотрела на него, пытаясь прочесть по его лицу скрытый смысл фраз, – Не пойму Николай Алексеевич о каком грехе вы говорите, в нашей беседе, греха нет. Стало быть, и о грехе толковать нечего.
Он вымученно засмеялся, так что морщинки, собрались вокруг его темных глаз, будто меридианы.
– Верно, греха в том нет, но лучше пойдемте, движение, порой облегчает ход разговора. Да и думается легче.
Она больше не смотрела на него, а смотрела либо вперед, либо под ноги. Тогда как он, при свете дня, наконец, смог рассмотреть ее как следует, не боясь быть застигнутым врасплох. И хотя ему была видна лишь небольшая часть ее лица, скрытая огромной цветастой шалью, он мог наблюдать за ней, за тем как она идет, за ее движениями, и наклоном головы, как сосредоточенно она держит платок у подбородка. Шаг Анны был широким, размашистым и даже тяжелым, с наклоном корпуса вперед, словно бурлаки на Волге груз тянут, – подумал Николай, – какая все таки у нее ускользающая красота, вот только чудо как хороша, в этом традиционном пестром русском платке, и это нежное худощавое лицо с круглыми наивными глаза, и очаровательный светлый пушок, вокруг губ, словно персик, и вот уже она сердито вышагивает, поджав губы и нахмурив брови, и можно сказать почти дурнушка. Он был смущен и раздосадован, так как не мог разобраться и понять чувств к ней. Словно человек впервые увидевший цветок чертополоха, он был и удивлен, и восхищен, но в общем, находился скорее в замешательстве, не решаясь вынести суждение о столь странном цветке, отнести ли его в ряд орхидей, за оригинальность, уникальность, и редкую красоту, либо поставить на другой стороне с другими собратьями: полынью и крапивой, как горькое, жалящее и колючее растение.